Страница 60 из 265
Желание узнать, что происходит в среде наркоманов, занимало не только цыганского наркодельца. Подобным желанием горели сотрудники Царицынского ОБНОНа. Количество наркоманов, приезжающих на контролируемые ими точки, резко сократилось, а следовательно сократилось и число задержаний. Начальству это понравиться не могло. Начальство начало высказывать справедливые претензии и обвинять отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков в лени, охватившей всех сотрудников. Упреки были несправедливыми. Все шло по-прежнему: люди сидели в засадах, ночные группы работали по двадцать четыре часа, но результатов не было. Полноводная река задержанных медленно, но неуклонно превращалась в жиденький ручеек. В основном среди задержанных попадались подростки из средних школ и учащихся ПТУ. Привычный клиент, который для приобретения наркотиков воровал и мошенничал, исчез. Даже девицы, торговавшие своим телом, а потому, как правило, сидевшие на игле, попадались значительно реже.
Но самое главное заключалось в том, что задержанные наркоманы молчали. Как и многочисленная агентура ОБНОНа, которая обычно отличалась словоохотливостью и косноязычным красноречием.
— Да откуда мне знать, — отбивался от оперуполномоченного агент «Красненький», в миру Валентин Николаевич Давыдов, бывший студент политехнического института, а ныне грузчик Центрального колхозного рынка — фигура одиозная, но вместе с тем и ключевая. Рынок, как точка сбыта, был не на последнем месте, а грузчик, тем более наркоман, в стороне от этого направления деятельности обитателей рынка стоять никак не мог. — Не при делах я, начальник. Как меня мама в Алма-Ате в клинику Болдашева свозила, так я и завязал. Уже полгода — даже косяка не разу не забил. И не тянет!
— Я тебя, урода, для чего от зоны отмазал? — наседал оперуполномоченный капитан Павел Котов. Бледное лицо его постепенно наливалось багровостью, а «Красненький» по приводам знал, что это очень нехороший признак. — Чтобы ты мне сказки рассказывал? Ты мне скажи, что происходит! Барыги в панике, на ямах тишь, сбыт упал до запредельного. Что, народ ширяться перестал? Колись, Валя, мне ведь плевое дело ту квартирную кражу поднять. Сколько ты за день на рынке получаешь? Помнишь, кто тебя в люди вывел, грузчиком на рынок пристроил? Или забыл?
Перспектива потерять денежную работу «Красненького» пугала. Возможность оказаться в колонии пугала еще больше. По лицу его бродили красные пятна, он потел, хрипло покашливал и дышал ртом, но продолжал слабо барахтаться.
— Шеф, — преданно глядя в глаза оперуполномоченного, хрипел «Красненький». — Бля буду, не при делах. Но я выясню, дай срок, все узнаю.
— Может, синтетика какая появилась? — с надеждой поинтересовался оперуполномоченный. — Не может такого быть, чтобы брали, и на тебе — как ножом отрезало! А ты, сучок, мышей не ловишь! Завязал, говоришь? Вот засуну тебя на две недели в камеру, и посмотрим, как ты завязал! Если завязал, ломки не будет, так?
«Красненький» вздохнул.
— Шеф, — я все понял. — Задание, как говорится, усвоил. Выясню, дай срок!
— Срок, говоришь? — опер подтянул к себе настольный календарь. — Вот четвертого я от тебя всю правду и услышу. Понял?
— Понял, — на измученном лице «Красненького» появилась легонькая, едва заметная улыбка. — Ты бы проавансировал будущую работу, а? Мне ведь с народом общаться!
Оперуполномоченный Котов сделал общепонятный международный жест.
— Свои трать, — жестко отрезал он. — По сравнению с тем, что ты на рынке зарабатываешь, я — нищий.
— Так... эта... я ведь и делиться могу! — сказал «Красненький» и замер, как рыбак, у которого на закинутой удочке дрогнул поплавок. А вдруг Котов клюнет? Тогда бы и жизнь другая пошла — тогда бы не Валентину Давыдову к оперуполномоченному на встречи бегать, а оперуполномоченному к нему. На лице Давыдова заиграла выжидательная улыбочка. Но надеждам его не суждено было сбыться. Оперуполномоченный Котов махнул рукой и пробормотал, опуская взгляд в лежащие перед ним бумаги:
— Иди, м-меценат! Не выяснишь, в чем дело, я тебя упеку, где раки зимуют, понял?
Куда его может упечь оперуполномоченный, Давыдов хорошо знал, только не подозревал, что раки зимуют в зоне. Ему-то казалось, что раки своего ареала обитания не меняют даже зимой, но делиться этими нехитрыми знаниями о жизни с оперуполномоченным уголовного розыска он не стал, а, обрадованный тем, что душещипательная часть беседы закончена, предложил:
— Шеф, а хочешь, я тебе сдам пацанов, которые квартиру на Пархоменко в среду взяли?
Оперуполномоченный Павел Котов взял оперативные сводки по городу за неделю, просмотрел их, и на бледном лице его обозначился явный интерес.
«Красненький» его понял.
— Так вот, — вдохновенно начал он. — Иду я в пятницу утром по рынку...
Иван Степанович Гориулин проживал на четвертом этаже, и от этого проистекали все его неприятности и огорчения.
Подъезд дома облюбовали наркоманы, мало того, они облюбовали лестничную площадку именно четвертого этажа, и редкое утро случалось, чтобы на подоконнике, покрытом пятнами копоти, не обнаруживалось два-три использованных шприца. Иван Степанович Гориулин наркоманов стыдил, просил, чтобы они после себя убирали, но наркоманы оставались бесстыдно беспечными и бросали шприцы, где попало, едва только кайф растекался по их исколотым венам. Варили они тут же, на подоконнике, а все необходимое приносили с собой, от столовой ложки до сырья, а уж зажигалки были у каждого.
Уговоры и увещевания не действовали, и Гориулин перешел к более действенным методам. Комплекция его и длительные почти профессиональные занятия боксом позволяли Гориулину действовать более решительно. Хотя случалось, что ему порой угрожали, угрозы эти в действие никто приводить не торопился, разве что на дверях стали появляться неприличные слова, которые, по мнению наркоманов, характеризовали Ивана Степановича в полной степени.
В этот вечер, услышав возню на лестничной площадке, Иван Степанович приоткрыл входную дверь и стал прислушиваться к репликам у окна, чтобы не пропустить тот самый криминогенный момент, когда пойманным с поличным наркоманам будет нечего сказать и труднее всего сопротивляться из-за нахлынувшей эйфории, к которой они так стремились.