Страница 23 из 265
Подсудимая встала. Гордо встала, словно она не верила в беспристрастность международного суда, а заранее была уверена, что он станет на защиту немецких солдат. Вот сопля зеленая, взять бы ее, как ту самую Зою в далеком сорок первом году, накинуть веревку на шею, небось, не так бы себя вела, на коленях бы ползала, на все была бы готова, не хуже долбанной Моники Левински! Гужвинский смотрел на девушку и чувствовал раздражение. Чтобы справиться с этим раздражением, он снова стукнул молоточком.
— Слушается обвинитель, — сказал он. — Встал молодой интеллигентный немец в темном костюме и в пенсне. Сразу было видно, что европеец, а не какая-то, там, Тмутаракань. Был он правнуком командира той дивизии, подразделение которой было расквартировано в деревне. Обвинитель со знанием дела доложил обстоятельства дела, с немецкой педантичностью подсчитал в рейхсмарках убыток немецкой армии и в рублях ущерб мирных жителей. Указал на возможные негативные последствия преступных действий партизанки, отметил, что действия партизанки были направлены на вбивание клина в отношения местных жителей с дружественной немецкой армией, особо подчеркнул роль русских жителей в поимке злоумышленницы, доложил результаты ее допросов и особо подчеркнул большевистский фанатизм преступницы. Обвинителю было неприятно, что приходилось судить женщину, но все же Ганс Диттерлих нашел в себе силы потребовать для нее смертной казни по законам военного времени.
Потом выступили свидетели. Среди них были переводчик немецкого батальона, квартировавшего в деревне, непосредственно участвовавшие в поимке партизанки немецкие солдаты и русские полицейские, хозяева дома, который пыталась сжечь партизанка. Педантичным обвинителем был представлен акт по сгоревшей конюшне. Гадать не приходилось — доказательства вины Зои Космодемьянской были налицо. Гужвинский переглянулся с коллегами, и те с важными лицами покивали ему, да, да, герр Гужвинский, обстоятельства очевидны, давайте послушаем защитника.
Защитник, как уже отмечал Гужвинский, был из социал-демократов третьей формации. Коммунизм ее представители напрочь отрицали, но были уверены, что обществу суждено развиваться по шведской модели на основе социального партнерства и заботливого отношения богатых к бедным. Совсем отрицать вину своей подзащитной он не стал, но отметил, что Германия в то время вела захватническую войну.
— Протестую! — вскочил обвинитель. — Мы вели освободительную войну. Германский народ боролся за освобождение русского народа от коммунистического ига и засилья евреев!
Так! Подставился, мальчик! Гужвинский тут же в корректной форме, но довольно резко указал обвинителю, что он должен воздерживаться от антисемитских высказываний. Остальные члены трибунала тут же закачали одобрительно головами, а доктор Шпильблюм тайком показал большой палец.
Обвинитель тут же пошел на попятную и принялся уверять высокий суд, что он не хотел оскорбить великий народ, просто нельзя квалифицировать войну против России, как обычную грабительскую. Несомненно, что война эта имела высокие цели. Тут все остальные члены трибунала одобрительно закивали головами и, уловив это, Гужвинский не преминул сделать замечание защитнику за некорректность используемых формулировок.
Защитник покривился, но признал свою ошибку. Дело стало постепенно налаживаться, и Гужвинский уже начал прикидывать, как он будет выглядеть на экране, но тут все испортила эта шальная и глупая девка. Не зря же Гужвинский всегда говорил, что при проведении подобных процессов целесообразней использовать профессиональных актрис. По крайней мере, эксцессов не будет, актриски знают, что от них требуется, и ведут себя в рамках. А эта шалава глазенками засверкала, вскочила и начала орать, как она всех их ненавидит, как желает, чтобы Родина была свободной, что она гордится этой самой Зоей Космодемьянской, прямо, в натуре, в истерику впала. Про Союз разрушенный вспомнила, и еще что-то такое визжала, совсем уж непотребное, а эти идиоты продолжали все снимать и давать в прямой эфир. Видно было, что и уважаемые зарубежные коллеги заскучали, не нравилось им происходящее и самим в скандальной истории участвовать не хотелось. А эта проститутка вскочила на табурет, петлю на себя накинула:
— Вешайте, гады! Всех не перевешаете! Да здравствует русский народ! Да здравствует Советская власть!
Видно было, что и защитник растерялся — побледнел, гаденыш, речь свою листает, руки дрожат и морда такая, словно вот-вот его инфаркт долбанет.
Надо было что-то делать, а то ведь эта стерва и в самом деле повеситься способна. Это ж скандал на весь цивилизованный мир! Гужвинский подбежал к девице, пытаясь стащить ее с табуретки, но та отпихивала его ногами и несла совсем уж невообразимое про президента Юзбашева, про продажность правительства и МВД. Начала рассказывать в эфир про уголовное прошлое президента, а уж этого допустить было никак нельзя, кто знает, что этой сучке известно о НАСТОЯЩЕМ!
Гужвинский еще раз попытался заткнуть ей пасть угрозами, но видно было, что девицу понесло и сейчас она никого кроме себя не слышит.
И тогда, закрывая девицу от телекамер, Гужвинский ударил по табуретке ногой. Девица сразу же заткнулась, вскинула руки, словно пыталась разорвать петлю, но та затянулась еще туже. Девица задергалась всем телом, хрипло с присвистом дыша, лицо ее стало удивленным и испуганным, оно побагровело от прилившей крови, и Гужвинский испуганно закричал:
— Да сделайте же что-нибудь, человек умирает!
И тут же все засуетились, забегали, иностранцы о чем-то гомонили, размахивая руками. Гужвинский ощутил, что ноги у него дрожат. Да что ноги — все тело его трясло мелкой дрожью, какая бывает у тела после неожиданного стресса. «Вмазать бы сейчас!» — с тоской подумал Гужвинский, садясь на стул и глядя на царившую вокруг суматоху пустым отсутствующим взглядом. Не хотел он убивать эту дуру, Бог свидетель — не хотел!
— Да, господин Гужвински, — сочувственно сказал доктор Шпильблюм. — Вы поступили в высшей степени благородно. Мы все видели, как вы пытались спасти эту юную экстремистку!
Несостоявшуюся подсудимую уложили на стулья, накрыли сорванной с окна шторой. Бледный режиссер метался по аудитории со словами никому не нужных извинений. Зрители расходились, о чем-то разговаривая между собой. Директор канала пригласил членов Международного трибунала пройти к нему в кабинет, где секретарша немедленно угостила всех превосходным виски и кофе. Гужвинский с трудом удерживал чашечку в дрожащих руках.