Страница 22 из 265
— В столице узнаешь, — сказал Ручной. — Забеги ко мне перед отлетом, лады? Я тебе кое-что для Юшинского передам.
— Заметано, — сказал Гужвинский и посмотрел на часы. — В двенадцать десять я у тебя. Годится?
— Буду ждать, — сказал Ручной и отключился.
Гужвинский посидел немного, тихонечко улыбаясь мыслям, потом еще раз посмотрел на часы и встал. Время было идти на совещание с судебными приставами.
У Гужвинского было что им сказать.
Столица встретила Гужвинского дождем.
Но НТС постарался — машину подогнали прямо к трапу, из чего можно было сделать вывод о серьезнейшей благосклонности боссов независимого телевизионного союза к провинциальному юристу.
В машине был бар и встретивший Гужвинского телевизионный чиновник предложил немного принять на грудь. Так сказать, взять тренировочный вес. Виски было неплохим, но и не роскошным. Как раз по чину. Это Гужвинский сразу отметил. Но вслух ничего не сказал.
Останкино встретило Гужвинского американской суетой и деловитостью. Перед этим Гужвинский заехал в Белый Дом и передал конверт с долларами Юшинскому. Юшинский без церемоний спрятал конверт в карман, потрепал гостя по плечу.
— Растешь, Семеныч, — сказал он. — Вот что значит правильная линия — уже в «Международном трибунале». Ну, давай, браток, не подкачай. На тебя весь мир смотрит! По таким, как вы, о нашей юриспруденции европейцы выводы делать будут. Да и за океаном эта наша передача в рейтинге стоит. Будь, как говорится, на высоте.
Гужвинский крепко пожал руку представителю президентской администрации, потом, спохватившись, вытащил из внутреннего кармана пиджака пухлый конверт.
— На общак, — объяснил он.
Юшинский взвесил конверт и расцвел.
— Я всегда говорил, что ты правильный кент, — сказал он. — Лично президенту сегодня доложу. Будь спокоен!
Деньги были более чем приличные, и жалко было отрывать их от сердца. Но без потерь карьеры не сделаешь. Надо было рисковать, надо было чем-то жертвовать ради продвижения по служебной лестнице. А что может к тебе больше укрепить доверие, нежели отчисления в президентский общак?
Попрощавшись с Юшинским, Гужвинский отправился на телецентр, и вот сейчас его гримировали для выступления, пудрили лицо, чтобы жир не блестел на экране, подводили для выразительности глаза и делали рельефнее и решительнее губы. Гримерша терлась о Гужвинского гибким и стройным своим телом, в другое время он не преминул бы щипнуть смазливенькую девицу за аппетитную ляжечку, но сейчас он был осторожен. В чужой монастырь... Вот и приходилось терпеть поползновения этой сучки, от которой так соблазнительно и остро пахло потом и сладкими арабскими духами.
Наконец, девица закончила свою работу, и Гужвинского провели в студию, где уже сидело несколько человек. Гужвинского представили. Компания, в которой он оказался, впечатляла. Здесь был начальник юридического отдела германского рейхстага доктор Шпильблюм, довольно известный чешский адвокат Шепчек, начальник юридического отдела известного итальянского концерна «Юсинеко» Лабруццати, и еще шесть юристов рангом пониже, но имеющих определенную известность в ЕЭС.
К Гужвинскому отнеслись с неожиданным уважением, которое выходило за рамки обычных приличий, а когда он узнал, что назначен на это заседание председателем, то едва не упал в обморок. Вот это была неожиданность! Вот это был сюрприз! От волнения у Гужвинского даже ладони вспотели, и он начал серьезно опасаться, как бы не поплыл грим на лице.
Огласили суть дела. Дело было не особенно сложным. Судить предстояло русскую диверсантку времен Второй мировой войны. Звали девицу Зоей, и фамилия у нее была чудная, вроде как Козмодемьянская.
В ночное время она сожгла конюшню с лошадьми и пыталась поджечь бутылками с горючей смесью избы, в которых ночевали солдаты вермахта. Дело усугублялось тем, что стояла морозная зима, а в избах кроме немецких солдат проживали местные жители.
Роль юной, ей еще не исполнилось девятнадцати лет, коммунистической диверсантши играла комсомолка из Нижнего Новгорода, примерно того же возраста, решительная и фанатичная особа, которую звали Еленой Карамышевой. Подобрана она была на роль не только из-за своего несомненного сходства с Зоей, но и из-за членства в РКСМ с самого юного возраста. Родители ее были рабочими на одном из нижегородских заводиков, сами дети ярых коммунистов, они и дочку воспитали в почтении перед коммунистическими вожаками, типа Ленина да Сталина. Одета девица была точно так же, во что была той зимой Зоя, роль которой она играла. И ведь знала, на что она идет, знала, чем все кончиться для нее может, а вот гляди, губенки сжала, смотрит угрюмо и решительно. Стоит под виселицей со сжатыми кулачками. Точно, героиней войны себя вообразила! Дура набитая! Если бы немцы тогда коммунистическое правительство свалили, жили бы сейчас цивилизованно, по европейским стандартам! И все было бы тип-топ! Вот из-за таких же твердолобых мы свой шанс и упустили! Но и приговаривать ее было чревато. Компатриоты в Думе опять скандал раздуют, общественное мнение к тому же, баба все-таки, не мужик! И тут юридическую линию надо было вести тонко, чтобы и в разнобой с коллегами не пойти, и зрителям понравиться, и президентской команде угодить, не зря же его в трибунал вытащили, присматриваются, стало быть! Короче, надо было сделать так, что бы и волки были сыты и овцы хе-хе... целы были. Защитничек-то у юной патриотки был из социалистов, сочувствующих, стало быть, до сих пор им шведская модель развития покоя не даст. Ну, Семенович, вот это и есть, стало быть, как поют коммунисты, твой последний и решительный!
— Поехали! — скомандовал небрежно одетый юнец. Ишь ты, блин, Гагарин! Судя по одежде, был он из этих самых... бисексуалов. Но особо раздумывать и размышлять Гужвинскому стало некогда, и он постучал молоточком по столу. Заседание начинается, господа! Как говаривал любимый герой Гужвинского, лед тронулся.
— Слушается дело по обвинению Космодемьянской Зои в умышленном поджоге и покушении на убийство солдат германского вермахта и российских мирных граждан в ноябре одна тысяча девятьсот сорок первого года. Подсудимая, встаньте!