Каникулы падающей звезды

— Институт научный, — сказал Гусятников. — Полное название не помню, но занимался он автоматизацией систем управления. Ну, вот... Мне по-старчески трудно сосредоточиться, вы не перебивайте, я и сам собьюсь. Зачастил Стукалов к нам в цирк. Всех расспрашивал о тонкостях профессий, а однажды мне говорит: слушай, Портос, есть у меня один мужик, всю жизнь мечтал в цирке клоуном работать. Даже курсы эстрадно-цирковые закончил. Не посмотришь его? Вдруг подойдет? Я ему говорю: шутишь, Атом? В цирк не так просто попасть. Надо рекомендациями заручиться, квалификационную комиссию пройти, чтобы разрешили перед публикой выступать. А тут человек с улицы. Да кто его на арену выпустит? Привел мне Игорек этого Милованова. Вроде ничего особенного в нем не было, но я сразу почувствовал перспективу. Помог ему квалификационную комиссию пройти. Тогда там Красевич работал, клоун Дима, если вы в цирке бывали и помните. Я с ним в прекрасных взаимоотношениях. Ну, Ротман еще помог. Опыта у Милованова конечно не было. Так я его, чтобы к арене привык и зрителей не пугался, к Алексу Кустылкину в напарники. Кустылкин коверный довольно грубый и репризы у него плоские, но опыт у него большой, и публика его принимала. Ну, и дело пошло. А потом Милованов пришел ко мне. Говорит, я все понимаю, но над чем публика смеется? Я сразу сообразил — перерос он Кустылкина, пора его самостоятельно заигрывать. И что? Трогательный клоун получился. Публика его на «ура» стала принимать, в программы со своими репризами Милованов входил органично. Что еще цирку надо? А потом я уволился. Время пришло, директора не артисты, сами понимаете — тебе шестьдесят, пора место молодым уступать, тем более, что Сокольтредер меня уже в спину подталкивал... — он махнул рукой и снова припал к стакану. Видно, что прежние обиды не дают ему быть объективным, а казаться смешным в моих глазах бывшему директору не хотелось.

— Александр Васильевич, — поинтересовался я. — А у вас телефончика Стукалова не сохранилось?

Директор поставил стакан на стол.

— Сейчас посмотрю, — сказал он и исчез в доме.

Не было его минут пять, потом он появился, держа в руках растрепанную записную книжку. Надев очки, он принялся рыться в ней, бормоча при этом:

— Был ведь, точно был... Где же я его записал?

Я терпеливо ждал.

— А-а, вот он! — радостно сказал Гусятников и другим уже извиняющимся тоном добавил: — Только он может быть старый... Сколько лет прошло!

Получив телефон Стукалова, я стал прощаться.

— Спасибо за пиво, — сказал я, протягивая руку для пожатия. Пальцы у бывшего директора были жесткие и в мозолях.

— Не за что, — сказал Гусятников. — А что, с Валентином действительно что-то случилось?

— Разбираемся, — неопределенно отозвался я.

А что я ему еще мог сказать?

Гусятников проводил меня до калитки.

Уже у калитки он взял меня за руку.

— Вы знаете, а я так и думал, что что-то подобное произойдет. Я о Милованове.

— Не понял? — насторожился я.

— Ну, всегда мне казалось, что он должен неожиданно уйти, как пришел. Странный он, хоть и умел смешить людей.

С Аллой Григорьевой мы пошли в цирк.

Контрамарками я, конечно, пользоваться не стал. И вовсе не потому, что постеснялся халявой воспользоваться. Не хотел, чтобы меня Светочка с женщиной увидела. Случись такое, она сразу бы стала неприступной, как пик Коммунизма, а я еще надеялся, что она мне поможет разобраться в цирковых взаимоотношениях.

Выступление мне понравилось. Хороши были воздушные гимнасты. Ирина и Алла в воздушных серебристых нарядах работали под самым куполом, и это выглядело празднично и красиво. Эквилибрист показывал настоящие чудеса. Даже унылый дрессировщик Рудольф Сланский и тот выглядел прилично. Хищники его слушались, прыгали с тумбы на тумбу и в горячий обруч, выстраивали пирамиды, и я подумал, что напрасно к нему придираются. Артист должен быть профессионалом, а человеком — извините, уж как получится. Судя по выступлению, Сланский был нехилым профессионалом. Потом выступал Эмиль Эмильевич со своими ассистентками. По счастью место Светочки было у противоположного бортика арены, и меня она видеть не могла. А вот Эмиль Эмильевич, как мне казалось, постоянно смотрел на меня и даже кивнул несколько раз, приветствуя. Что и говорить, красочным было выступление Эмиля Блеза! А вот коверный Костин мне не понравился. Репризы его были плоскими и совсем неостроумными, он бестолково бегал по сцене, тоненько пищал, приставал к распорядителю и униформе, но публика смеялась. Наверное, по привычке раз — клоун, надо обязательно смеяться.

Сидели мы скромненько в пятом ряду, в антракте я своей даме вина взял, а себе коньячку, но, видимо, дозы оказались слишком малы, и нас после цирка, конечно же, занесло в кафе, а потом случилось неизбежное — Аллочка захотела посмотреть, как холостяки живут. Муж ее, менеджер одной из крупных московских компаний, отправился на рыбалку куда-то в астраханскую пойму, и до пятницы, как говорил медвежонок Вини-Пух Пятачку, она была совершенно свободна.

Как-то получилось, что под настроение я всю историю Милованова ей и рассказал.

— Слушай, — она широко открыла глаза, села в постели, прикрывая грудь простыней, — а если он и в самом деле оттуда? А чего? Жизнь нашу изучал. А работать в цирке — значит всегда быть в гуще народа. И чипсы эти у него, чтобы наших людей зомбировать.

— Аллочка, — я мягко увлек ее на подушки. — Не ломай голову, тебе это не идет. И потом, не чипсы — чипы!

— Ага, — гневно вскинулась она. — Бабы для одного существуют. Только задумаешься, так тебе сразу — марш в койку, ложись на спину и не парь людям мозги. Вот и мой такой же! Все вы одинаково мазаны!

— Аллочка, солнышко, — я коснулся губами мочки ее уха. — Да не об этом речь. Что мы с тобой в постель залегли, чтобы планы по розыску Милованова намечать? Да провались оно пропадом!

Аллочка поворчала немного, потом сменила гнев на милость, и все у нас неплохо вышло — началось с ленивого танго, а завершилось в ритме рок-н-ролла и даже стремительнее.

Она полежала немного, успокаивая дыхание, потом сказала:

— А вот представь себе, что он и в самом деле с другой планеты. И что тогда?