Каникулы падающей звезды

— Вы еще учтите, — сказал униформист. — У них с Рудольфом давно нелады были. Рудольф на Анатольича однажды так разозлился, просто смотреть страшно было, как он пеной исходил.

— А что случилось? — поднял я глаза. Это уже и в самом деле заслуживало внимания.

— Так смех и грех! — ухмыльнулся униформист. — Валентин в клетке со львом заночевал. Рудольф приходит, а Милованов в клетке сидит и льва по гриве треплет. Жалеет, значит. Нет, конечно, Рудольфа тоже можно понять. Случись что, кому за последствия отвечать? Рудольфу отвечать, звери-то его! Ну, он на Милованове и оторвался!

— А что Милованов?

— Да нормально все. Начал из клетки выходить, так лев его лапами охватил, бережно так, словно выпускать не хотел. Рудольф на Милованова орет, кричит «Я за тебя под суд не пойду!», смотреть на него страшно было. А Милованов ему — кормить надо, мол, зверя. Смотри, как исхудал, ребра под шкурой прощупываются. Тогда Рудольф ему говорит, не лезь не в свое дело. Я же тебя не учу на сцене кривляться и на венике играть, вот и ты меня не учи!

— И чем дело кончилось?

Униформист пожал плечами.

— А чем оно могло кончиться? Пришел директор и всех помирил. Милованову тогда выговор в приказе по цирку объявили.

Ассистент дрессировщика по имени Андрей говорил много, но бестолково. Мне показалось, что он что-то не договаривает, но ощущения к делу не пришьешь.

Две гимнастки из аттракциона «Небесные ласточки» явились полной противоположностью блондинкам иллюзиониста. Одна из них была жгучей брюнеткой с отточенной тренировками фигуркой и умным выразительным лицом, вторая — рыженькая и вся какая-то собранная, словно постоянно готовилась к какому-то невероятному прыжку. Фигуркой она не уступала подруге. Брюнетку звали Инной, рыженькую — Аллой. Говорили они неторопливо, расчетливо, взвешивая слова. Умные и наблюдательные. Из таких получаются хорошие очевидцы. Если уж они чего видели, то расскажут обстоятельно, в деталях, не фантазируя и не добавляя от себя.

К сожалению, добавить что-то полезное розыску гимнастки не могли.

Так, штрихи. Инна вдруг вспомнила, как однажды Милованов во время выступления вдруг выскочил на арену, вроде бы подурачиться. Выскочил он за мгновение до того, как Алла сорвалась с трапеции. Работали без предохранительных лонж, поэтому ничего хорошего девушке это не сулило. Все растерялись, и только Милованов со своими дурацкими смешками и ужимками оказался в нужный момент в нужном месте и принял падающую девушку на себя. Алла даже не успела испугаться. Милованов получил серьезный ушиб, но за кулисы ушкандылял сам и от помощи врачей наотрез отказался, героически продолжив выступление. И выступал, между прочим, не хуже обычного, публика ему аплодировала, дай бог каждому такие аплодисменты за свое выступление получать!

— Валентин Анатольевич был рыцарем, — сказала Алла. — Поможет если что, дорогу всегда уступит. Да что там говорить — последнее отдаст! Таких больше в цирке не осталось. Разве что в прежние времена можно было отыскать... А теперь народ пошел — так и норовят напакостить. Недавно зачем-то топор, что на противопожарном щите висел, медом измазали...

— Каким медом? — не понял я.

— Липовым, наверное, — усмехнулась краешками губ Алла. — Это не меня надо спрашивать, а тех шутников, что топор испачкали. Пожарник матерился... На весь цирк слышно было!

Последним в этот день у меня был иллюзионист Эмиль Эмильевич Блез. Личность известная, и не только у нас в России. Представления его подавляли роскошью и мастерством. Многие номера ему достались по наследству — и папа, и дедушка, и прадедушка Эмиля Эмильевича были иллюзионистами и передавали свои секреты сыновьям. И все они звались Эмилями Эмильевичами. Не знаю, какую фамилию они на самом деле носили, но сценический псевдоним впечатлял. «На арене — Эмиль Блез!» — торжественно объявлял очередной инспектор манежа, и на сцену выбегали длинноногие блондинки с одинаковыми улыбами на накрашенных губах. И начиналось действо, которое завораживало зал и вызывало шумные аплодисменты зрителей.

Сейчас Эмиль Эмильевич сидел напротив меня — сытенький, кругленький, еще отходящий от сауны и шашлычков под хороший коньячок, которым он лакомился у губернатора. И на меня Эмиль Эмильевич смотрел благожелательно и с любопытством, словно незнакомую козявку в лупу разглядывал.

— Спрашивайте, — тонким голосом предложил иллюзионист.

Милованов был клоуном от Бога.

Все у него получалось шутя. Дан был человеку дар импровизатора — на арене он мог работать с любым предметом и даже без предметов, публика его все равно хорошо принимала. Спасала трогательная внешность и какая-то нереальная отстраненность от того, что он делает. Милованов мог взять любой предмет: метлу, которой униформисты подметали арену, резиновый мячик, губную гармошку, простую шляпу —и все равно у него выходила реприза. Особо трогательно у него получалась реприза «Хвост». Выскочив на арену, клоун обнаруживал, что у него вырос большой лохматый хвост. Поначалу он пугался, потом пытался отрубить хвост огромным ржавым топором, но потом смирялся с ним. А хвост начинал себя вести. Инспектора манежа он, например, встречал умильным подергиванием, при виде хищников обретал героическую стойкость, выражал полное непонимание происходящего, обращаясь в вопросительный знак, поджимался при виде директора цирка или властного зрителя, заинтересовано поднимался и начинал вертеться, едва клоун подходил к симпатичной зрительнице. Клоун сначала уговаривал хвост не позорить своего обладателя, потом начинал угрожать ему, и все это происходило под непрерывный смех публики. Наконец клоун принимался совестить хвост, который при каждом упреке испуганно и поджимался все больше и больше, становился меньше. Наконец, победивший хвостовладелец добивался того, что хвост вообще исчезал. Гордый одержанной победой, клоун покидал арену, и в это время хвост появлялся снова и, пока ничего не подозревающий клоун шествовал через арену, вытягивался до неимоверной длины и полз в противоположную сторону. Добравшись до симпатичной зрительницы, хвост овивал ее и приникал к уху, словно шепча ей что-то заветное. Клоун оборачивался, видел хвост, отрывал его от основания и убегал с арены. У Милованова это получалось особо хорошо, благодаря его простоватому лицу и отсутствию какой-либо игры лицом или голосом. Принимали его очень хорошо.

Наверное, Милованов мог стать первым клоуном России, но его губила стеснительность и неумение подать себя начальству.