Страница 182 из 265
— Не скажи, — сторож тоскливо посмотрел на стол, куда главный стукач спрятал бутылку и печально вздохнул. — Бороду отпустить можно, а вот куда ты странность такую денешь — сквозь него лампа просвечивала.
— Какая еще лампа?
— Керасиновая. Я как пришел на пост, сразу лампу в коридоре зажег. Страшно ведь ночью, опять же обязанности по обходу сполнять надо...
— Казенную горючку транжирил, Петро? — начальник секретной части укоризненно крутанул головой. — Ты что, не знаешь, почем сейчас керосин на базаре? За это ведь, Петро, и полететь можно в места отдаленные. Будешь там с кулаками и подкулачниками картишки раскидывать.
— Вот я и говорю, — оживился сторож. — Не будь лампы, разве я бы его углядел? Сидел бы в темноте и зубами щелкал, как он подковками. Я ведь сразу к тебе, Перфилий Семеныч, меры принимать надо или пистоль мне какой выдать в целях самообороны.
Начальник ГПУ старший лейтенант госбезопасности Иван Сильверстович Кулаков после победы революции фамилию свою сменил, как неблагозвучную, с опубликованием данного факта в районной газете «Вшивлянский коммунар», и взял себе новенькую, почти незахватанную — Кацнельбаум.
Кроме мужицкой хитринки крылся в том прямой умысел. Глядя на опубликованный в газете «Правда» список первого советского правительства, Иван Сильверстович твердо уверовал, что с прежней фамилией, как говорится, счастья не видать, а Кацнельбаумом он может далеко пойти, так далеко, что дух захватывало от открывающихся перспектив. Кстати, и папа у него юристом был. Если здраво мыслить, коли жид стремится стать исконно русским человеком, почему русский в десятом колене не может стать иудеем? Был он невысок, крепок в плечах, лыс в черепе, чуть картавил и имел природную хитринку во взгляде — полностью отвечая требованиям, которые революция предъявляла к своим лидерам. Однако промахнулся Сильверстович. В последние годы правительство крепко пошерстили. Троцкого отправили в ссылку, многие потеряли посты, и начальник районного ГПУ крепко задумался, не вернуться ли к исконным славянским корням?
К сообщению начальника секретной части Иван Сильверстович отнесся со всей серьезностью человека, привыкшего бороться с классовыми врагами и прочим отребьем, коего на вверенной ему территории было пока более чем достаточно.
Потирая гладко выбритый подбородок, Иван Сильверстович оглядел подчиненного и хмыкнул:
— Призрак, говоришь? Да ты сам-то, Перфилий Семенович, в призраков веришь? Может, у тебя под гимнастеркой и крестик имеется?
Обвинение было серьезным, товарищ Ярославский, в девичестве Губельман вел нешуточную борьбу с опиумом для народа. Летели с церквей кресты, крещение стало подсудным делом, колокола сдавали на переплавку в горны и геликоны, чего ж тут удивляться, что и за ношение крестика можно было загреметь с занимаемого поста, как не оправдавший доверия трудового народа и поддавшийся религиозной пропаганде. А попы чего хотели? Известно чего — реставрации режима самодержавия и возвращения к помещичьей собственности на селе, чтобы продолжать сладко есть и пить, дурманя при этом простых людей и рассказывая им сказки о царствии небесном. Перфилий Семенович ограничился тем, что расстегнул ворот гимнастерки и показал чистую шею, лишенную каких-либо тесемочек, на которых мог крепиться крестик.
— Шуткую я, — сказал добрым голосом Кацнельбаум и посерьезнел. — Я вот в призраков не верю, но не позволю разной шантрапе бродить по ночным райкомам. Сегодня бродит, завтра вредительский акт совершит. А вдруг, не дай бог, кулак какой беглый или подкулачник?
И приказал явиться к нему уполномоченным сержантам Злобичу и Неберущему, своего рода кадровому резерву командования. Особым умом Злобич и Неберущий не блистали, но кулаки отрастили, дай боже дыньке в огороде такой вырасти, а нюх имели на классового врага такой, что враг его хоть чем выводи — табачным настоем мажься или в портянки годовалой носкости заворачивайся — все равно они гниду учуют и в командировку до штаба Духонина, как в семнадцатом году говорили, отправят.
— Орлы, — гордо сказал Кацнельбаум, собственнически оглядев уполномоченных. — Коня на скаку остановят, а уж в избу войти...
Да уж, в избу войти орлам труда не составляло, даже если хозяин заперся на все замки и забаррикадировал двери, имеющейся в наличии мебелью.
Иван Злобич одно время служил в китайском отряде по борьбе с дезертирами и нахватался там разных хитрых штучек, поэтому подследственные у него сознавались до активного периода допросов, едва услышав спокойную и рассудительную речь чекиста, что он будет делать, если подследственный станет отрицать очевидное и не признавать факты, добытые стараниями ОГПУ. Китайцы относились к нему с уважением, прозвав его Ван Зло. После революции Иван некоторое время работал ревизором в потребкооперации, дрессировщиком в Киевском цирке, пока не понял, что должен оставить тигров и слонов и вернуться к борьбе с контрреволюцией, к чему имел несомненную склонность и, можно утверждать, призвание.
Лев Неберущий прославился тем, что служил на Балтийском флоте, потом у батьки Махно в контрразведке, после поражения махновцев самолично вынес раненого батьку на ту сторону Днестра, а, разочаровавшись в анархии и намыкавшись по заграницам, вернулся в Россию, покаялся и получил назначение в Лукоморское ОГПУ. Одно время его бросили на Шахтинское дело, где Неберущий допрашивал специалистов, обвиняя их во вредительстве.
— Да поймите, уважаемый, — убеждал его инженер Горлецкий. — Мне здесь такие деньги платили, что глупо заниматься вредительством. К тому же я всегда разделял социалистические идеи, даже с Гербертом Уэллсом переписывался.
— За уважаемого вы мне ответите! — усмехался Неберущий. — А что касается денег... Именно за такие деньги и занимаются вредительством. Иначе никак. Инструкции из Англии вы от Герберта Уэллса получали? Почтой или по радио?
— Через господина Ульянова, — дерзко сказал Горлецкий, возмущенный глупыми, как ему тогда казалось, обвинениями. — Они встречались в семнадцатом в Петрограде.
— Так и запишем, — невозмутимо сказал Неберущий. — Адрес господина Ульянова помните?
Насмешка над следствием дорого обошлась инженеру — народным судом он был отправлен на встречу с господином Ульяновым, который согласно протоколам Неберущего остался в деле неустановленным подстрекателем и организатором вредительства.