Каникулы падающей звезды

ЗВЕЗДНЫЙ КАРАНТИН

Коридор был пуст.

Виктор Степанович оставил за собой гулкое эхо коридорных шагов и вошел в зал. В комнате переговоров сидели две пары и беседовали о чем-то своем. Саблин уже был на месте. Пугачев сел напротив Саблина, поднял трубку телефона.

— Здравствуй, Витя, — сказал Саблин.

— Здравствуй, здравствуй, — усмехнулся Пугачев.

— Ты что, решил отпустить бороду? — удивился Саблин.

Пугачев машинально потрогал подбородок, наткнулся на жесткую щетину.

— Работал, — объяснил он. — Просто забыл побриться.

— Что-нибудь получается? — сразу же заинтересовался Саблин.

— Я же тебе послал материалы, — сказал Пугачев. — Еще позавчера. Ты что, не получил?

— Я не смотрел почту, — чуть виновато сказал Саблин. — Меня неделю не было дома. Что ты отправил?

— Материалы по исследованию ядра Марса, — сказал Виктор Степанович. — Кажется, я нащупал любопытную закономерность. Посмотри обязательно. И не стесняйся, бомби вопросами, особенно если тебе не будут ясны монохромности. Я использовал метод Лангера, получилась интересная картина.

Он помолчал, с любопытством вглядываясь в лицо посетителя. Саблин загорел, явно эти дни он провел не в городских кабинетах, а где-то на природе. Где-то на природе... Да!

— Мог бы и не приезжать, — уже с некоторой неприязненностью сказал Пугачев. — Отсутствовал он... Ездил на Дон?

— Да, — смущенно сказал Саблин. — Собралась неплохая компания, махнули на наше старое место. Помнишь станицу Кременскую? Отмель помнишь? Там и рыбачили.

— Клюет?

— Отлично, — оживился Саблин. — Я поднял судака на три килограмма. Не веришь? Могу тебе фотографию переслать. А Николсен поймал трех щук.

— Повезло старику, — проворчал Виктор Степанович. — О результатах я не спрашиваю Опять пустой вариант. Демичев из комздрава уже проинформировал нас об этом.

Саблин отвел глаза

— Ничего, — сказал он. — На вас вся медицина работает. Еще год или два...

— Я слышу об этом уже шестой год, — сухо отозвался Пугачев. — И все эти обещания... Знал бы ты, как они нам всем надоели!

— Что я еще могу сказать? — вздохнул Саблин. — Твои были?

— Вчера. Машка с парнем прилетала. Собралась замуж. Ну, вроде показала мне жениха.

— Понравился?

Пугачев пожал плечами.

— Что я могу сказать? Жить ведь ей. И потом, как я могу ей запретить, да еще отсюда? — он выразительно обвел взглядом потолок. — Пустой разговор, Стас. Только нервы трепать. Давай договоримся: изучишь материалы и сразу же выйдешь на меня. А по пустякам сюда не мотайся. Только время тратишь и душу будоражишь. Сам подумай, каково мне смотреть на твою загорелую морду!

Саблин неловко кивнул.

Некоторое время он держал трубку в руке, но, видя, что Пугачев уже положил свою на рычаги, последовал его примеру. Встал, помахал Пугачеву прощально рукой, но тот не ответил.

Марс встретил их холодом и песками.

Песок был красноватым из-за железных окислов, небо темное с россыпями звезд, которые сияли даже долгим марсианским днем.Иногда на равнину с редкими пологими барханами налегали ветра, взвихривали и поднимали в воздух песок, и тогда небеса были затянуты красно-желтыми облаками.

Несколько дней они готовили площадку для возведения базы, а когда закончили, выпустили рядом с грудами песка механозародыши. Роботы активно взялись за дело. Где-то в недрах машин происходили таинственные процессы, в результате которых марсианский песок превращался в красно-коричневый кремнийлит. Отходами деятельности машин были слитки из восстановленного железа, которые поблескивали на солнце.

Пока роботами возводились купола и трубчатые переходы будущей базы, Пугачев с группой следопытов слетал на южный полюс, где почти неделю они занимались съемкой конденсационных облаков, состоящих из водяных кристаллов. Над полюсом стояла облачная мгла, сквозь которую не было видно звездного неба. Иногда среди облаков вспыхивали сотни радуг — зрелище было великолепным, его можно было наблюдать, не отрываясь, долгие часы. Лу Янь заснял все на видеокамеру, но изображение не производило такого впечатления, как игра красок в натуре. Нет, и на дисплее компьютера это выглядело красиво, но терялся эффект безбрежного пространства, и картина приобретала некую камерность, присущую любому фильму. Ледяная шапка южного полюса состояла из кристаллов воды и углекислого газа. Стояло марсианское лето, поэтому ледяной покров сильно уменьшился в размерах. Давление на Марсе было почти в двести раз меньше земного, да и тяжесть была меньше земной, поэтому Пугачев чувствовал себя великолепно. Закончив работу, они перебрались к каньону Титониус Часма. Каньон простирался на две с половиной тысячи километров, ширина его достигала на отдельных участках двухсот метров, а глубина — шести километров. Тусклое и далекое солнце не проникало в глубины каньона, и на дне его царила вечная тьма. Установив прожектора, они исследовали каньон. Дно его носило следы бурной деятельности воды.

— Когда-то здесь бушевала жизнь, — сказал Малкольм Норвик. — Вот бы хотя бы одним глазком заглянуть в прошлое Марса.

— Нам хватит и будущего, — возразил Пугачев. — Марсианских загадок хватит не на одну экспедицию. А нам уже пора возвращаться. Андреотти говорит, что пора благоустраивать базу.

— Да, — сказал Норвик. — Механозародыши — отличная штука. Фишер сделал очень полезную для внеземелья вещь. Но я хотел попросить тебя отложить возвращение еще на двое суток, Виктор. Мы почти закончили исследовать Хвост Дьявола. Хочется все закончить, чтобы потом не возвращаться и доделывать когда-то начатое.

Хвостом Дьявола назвали одно из ответвлений каньона. Длинное и узкое, оно имело овальное расширение в дальнем конце. Нарвик считал, что там они могут обнаружить окаменелости, свидетельствующие о когда-то существовавшей на Марсе жизни. Пока даже следа сложных живых организмов на Марсе они не обнаружили — кустики бориветра на каменистых грядах марсианских пустынь и лишайники на дне одного из кратеров давно погасшего вулкана.

— Двое суток, конечно, не неделя, — согласился Пугачев. — Но ты, Малкольм, тоже должен понимать, на одних регенераторах мы не выедем, а запасы кислорода у нас — увы! — не беспредельны.

— Я понимаю, — сказал Нарвик и белозубо улыбнулся. — Мы уложимся в два дня.

Как часто потом Пугачев вспоминал этот разговор и клял себя за то, что не настоял на своевременном отлете!