Страница 123 из 265
— А иди ты, - сказал грубый от водки Борис. Он еще к этому пожеланию добавил совсем уж непечатный хвостик, но Леха не обиделся и никуда не пошел, только обнял подружку повыше пупка, терпеливо выжидая, когда Борис заснет и можно будет без особой опаски предаться грешным альковным играм.
— Я вот, что думаю, — сказал Завгородний. — Должен ведь быть смысл какой-нибудь в нашем существовании? Зачем мы? Чтобы водкой давиться да этих вот, — ткнул он рукой в томящуюся девицу, — тискать? Для чего-то ведь нас родили на свет!
— Не хочешь и хрен с тобой, — с явной радостью сказала девица.— Оскорблять только не надо. Тоже мне, принц Гамлет выискался! Ну, и мотай в колхоз «Семь лет без урожая». Дадут тебе там трактор, и сей на нем.
— Цыть, дура, — сказал Завгородний. — Не подмахивай без дела, когда мужики водку пьют. В деревне я бы другим человеком был. Там смысл был бы. И вообще — труд сделал из обезьяны человека...
Завгородний засыпал долго и беспокойно. Некоторое время он ворочался и слабо постанывал, потом принялся косноязычно ругать какого-то Тужилкина, потом пообещал на кого-то пожаловаться в Библиотеку Американского Конгресса, и, наконец, густо захрапел, раскинув в стороны длинные нескладные руки, и лицо его стало таким несчастным, что не только Леха Баптист, но и его подружка, которая пьяных, что ей приходилось любить, ненавидела люто и беспощадно, вдруг пожалели хозяина квартиры, который никак не мог понять, почему ему плохо и вообще, зачем он, собственно, на белом свете живет. Но ведь, положа руку на сердце, кто на этот вопрос мог бы ответить определенно? Может быть, разве что Сократ, если бы он давным-давно не помер!
А Завгородний уже храпел. Сновидение робко заглянуло в его смятенную, качающуюся от выпитого спиртного душу, испуганно отшатнулась, но потом все-таки вошло, кривясь и морщась от запаха водки, поежилось и нехотя принялось выполнять свою задачу — начало сниться. А может, и не сон это был, а просто дар такой выпал Борису Завгороднему — воплощать в реальность то, о чем другим просто мечталось...
Завгороднего мучила изжога и, может, именно поэтому солнце палило нещадно. Пора было косить, а колос лег, комбайн, этот кусок заразы, не работал из-за того, что в бункере полетел шкив. Бригадир обещал, что шкив подбросят, но техпомощь почему-то задерживалась. Обнаглели гады, небось по пути к Аньке в чайную поехали пивка холодненького попить да засиделись. Борис посидел под натянутым брезентовым тентом, который совершенно не спасал от жары, выпил стакан солоноватой теплой воды и громко выругался, испугав млевшую под столом дворнягу. Пес обиженно гавкнул и отполз подальше. Шкура его была в опилках и черных прошлогодних репьях. Завгородний плеснул на него остатками воды из стакана и лег на скамью. Лежать на жесткой скамье было неудобно, но зато был виден сломавшийся комбайн. Красным пятнышком он выделялся на желтом наполовину скошенном поле левее жухлой от жары лесополосы. И на хрена, спрашивается, он делал в деревне? Тоже мне выискался ударник кому нести чего куда! Закончится жатва, начнут лить дожди, грязь непролазная начнется, такая, что сапоги в ней оставлять будешь. А председатель будет нудеть и грозить карами, и тогда придется в самую грязюку ползать по комбайну, думая из какого дерьма сотворить чудо — заставить комбайн двигаться до центральной усадьбы. Ремонтировать его до весны, конечно, никто не будет и там, но не бросать же машину в поле, там более, что его уже в конце сентября начнут вспахивать под озимые.
Завгородний сел, тоскливо глотнул еще полстакана отвратительно теплой воды, плеснул прямо через грязную майку себе на грудь. Жаль, что не Грунин клин ему довелось проходить, там, по крайней мере, искупаться в пруду можно было!
Ему послышалось, что где-то тарахтит мотоцикл, и Борис немного позавидовал человеку, который сейчас мчит через степь на мотоцикле, обдуваемый свежим ветром. Он встал, подумал немного и вылил несколько стаканов теплой воды на всклокоченные, слипшиеся от пота волосы.
Тем временем тарахтение мотоцикла слышалось все ближе, и вот уже из-за ближайшей лесополосы показался «Ижак» с коляской. «Ижак» был только у его свата, у остальных давно уже были «Днепры» или «Явы», и только Игумнов не обзаводился новым мотоциклом, хотя и возился со своим «Ижаком» каждую зиму.
Васька Игумнов заглушил двигатель, еще не доезжая до точки, и накатом подкатил к натянутому на шестах брезенту.
— Загораешь? — крикнул он, снимая шлем.
— Шкив полетел, — хмуро сказал Борис. — А «летучка» где-то застряла. Жду вот!
— Не дождешься, — уверенно определил Игумнов. — «Летучка» сейчас на Алимо-Любимовку пошла, там Ванька Гаранин на своем «Кировце» с моста улетел.
— Пьяный? — только из-за приличия спросил Завгородний. К бабке не ходи — все ясно как на ладони!
— Трезвый что ли? — удивился сват. — А я вот думаю, дай заеду, посмотрю, как там Борька. А ты загораешь. Поехали, искупаемся?
— А вдруг шкив привезут? — засомневался Борис.
— Не привезут, — успокоил сват. — Поехали, Борь. Тут всего-то три километра. Погляди на себя, ты уже солью пошел, нос даже белый!
Завгородний подошел к мотоциклу, откинул чехол и полез в коляску. Игумнов дрыгнул ногой. Мотор завелся, что называется, с пол-оборота. Игумнов вырулил на еле заметную двойную полоску степной дороги и прибавил газу.
— Я тебе точно говорю, — проорал он. — Они там до вечера провозятся! Там кран нужен! Ванька ухитрился в самую балочку загреметь! Не вытащить им «Кировец» без крана!
— Ага! — ответно крикнул Борис, с наслаждением подставляя лицо встречному ветру. Хоть и теплый он был, зараза, но все лучше, чем застоявшийся зной на точке.
Вода тоже была теплой, как в бочке. Однако едва Борис вылез из воды, как тело охватила долгожданная прохлада. Он постоял немного и снова бросился в мутноватую серую воду, саженками махнул на середину, нырнул в глубину, где били ледяные ключи, глотнул холодной воды, и вынырнул, судорожно кашляя. Лег на спину и не торопясь поплыл к берегу.