Каникулы падающей звезды

Сват уже хлопотал возле разостланного байкового одеяла с рыжими подпалинами от утюга. На импровизированном столе стояла поллитровка «пшеничной», серел крупно нарезанный хлеб и красные помидоры лежали вперемешку с желтыми стручками перца и зелеными огурцами. Игумнов на газетке пластовал сало. Сало у свата было отличное — с тремя мясными прожилочками, фамильный, можно сказать, продукт семьи Игумновых, хоть и слегка подтаявший на солнце. Борис взял бутылку в руки. Бутылка была прохладная, видно в холодильнике сват ее держал, и нагреться она еще не успела. Завгородний разлил по половинке стакана, заткнул бутылку смятым хлебным мякишем.

— Ну, будем, Васек! — сказал он, звонко чокаясь стаканом о стакан Игумнова.

Как это бывает, водка сразу настроила обоих на философский лад. Игумнов положил несколько долек сала на кусок хлеба, надрезал и посолил крупной серой солью помидор, откусил малость, и задумчиво задвигал челюстями.

— А ведь посадят Ваньку, — предположил он. — Я сам видел, от кабины хрен да маленько осталось.

Борис лег, одернув длинные черные трусы, из тех, что называют «семейными», и беззаботно махнул рукой.

— Да ему не впервой, — сказал он. — Помнишь, как он года три назад с плотины Макаровского пруда «ДТ» на дно пустил? А там глубина, не дай бог! И что ему за то было? Да ни хрена ничего. У него детей шестеро. Кто же его сажать будет. Ну, что, Васек, еще по одной?

— Давай, — сразу же согласился сват. — Между первой и второй промежуток небольшой.

— Муха не пролетит, — заверил Завгородний, разливая водку по стаканам.

Выпили. Помолчали, обстоятельно закусывая.

— Генка Полоз из тюрьмы пришел, — сообщил Игумнов. — Скрюченный весь, прям старик. Все пальцы в наколках. А хорохорится, сучок, я, говорит, в законе!

— Там таких законников полно, — безразлично сказал Завгородний. — Около параши ночуют.

— Сядет скоро, — убежденно сказал Василий. — Я таких вижу. Работать он не пойдет, а через год сопрет где-нибудь в глубинке из магазина коробку «Шипра», нажрется, тут его и повяжут.

— Может быть. — глядя в выцветшие небеса, лениво сказал Завгородний. — Ты  одну взял?

— Ну, Борька, даешь! — восхитился сват. — Когда это мы одной обходились?

Помолчали.

— Знаешь. — Заварочной сел, достал на черной игумновской сумки вторую бутылку и ловко открыл ее. — Я вот все думаю, зачем я живу?' Смысл от меня какой-то должен быть? Ну, не может такою быть, чтобы я рожден был небо коптить, с комбайна до седьмою пота не слазить, а в свободное время горькой давиться. Должен быть смысл! Иначе чем мы, скажем, от коров отличаемся? Тем, что молока не даем?

Сват встревожено посмотрел на него.

— Ну, Борисок, ты опять на свой конек сел, — сказал он, отнимая у Завгороднего бутылку и ловко разливая водку по стаканам. — От таких мыслей свихнуться можно. Ты, братан, не думай. Человек рожден, чтобы жить. А все эти искания, они, брат, от лукавого. Давай! — он поднял стакан.

Завгородний выпил без особой охоты, но до дна.

— Был я в Царицыне, — сказал он в небесную пустоту: — Заходил к Сане Макееву. Помнишь, он когда-то в параллельном классе учился? Он теперь большой человек, журналистом в «Волгоградской правде» работает. А я ведь не хуже его учился, я бы тоже мог...

Если бы после армии я в Царицыне остался, институт бы закончил, заметочки бы сейчас о сельских механизаторах писал. А, Витек? Может, в том и смысл весь?

— Иди ты, — пьяным голосом отозвался Игумнов. — Куда ты свою Лариску денешь? И пацанов своих... Нет, братан, поздно пить боржоми, когда почки уже отваливаться стали!

Завгородний сел, шатко качнулся, но все-таки встал и неверными шагами направился к воде.

— Освежиться нужно, — сказал он. — А потом ты меня на точку отвезешь.

— Погоди, соберусь немного, — согласился Игумнов.

Оставшись на точке, Завгородний некоторое время кормил приблудную дворнягу салом и хлебом. Видно было, что пес оголодал, куски хлеба он глотал даже не разжевывая. Наконец, осоловев от дармовой кормежки, пес вытянулся у ног Завгороднего, глядя на своего кормильца умильными и преданными глазами.

— Ух, ты, цуцик, — сказал ему Борис и попытался устроиться на скамейке. Однако лежать на скамейке на этот раз было жестко и неудобно. Борис встал, добрел до ближайшей копны и рухнул в пахучую солому, подстелив себе под голову куртку.

— А все-таки дурак я был, что в город не уехал, — засыпая, подумал он. — Пописывал бы сейчас в газетах и горя не знал. Ведь не дурак и в школе получше Сашки Макеева учился... Жизнь долбаная...

А суслачье уже начало попискивать в поле, и надрывались в своих скрипичных ариях надоедливые кузнечики, из рукава куртки в щеку больно упиралась соломина, и не было сил ее поправить, а, честно говоря, и не хотелось ничего. Поэтому, когда дворняга, сопя и кряхтя, начала устраиваться рядом, Завгородний только перевернулся на другой бок. И ничего вслух не сказал — лень было.

Тот, кто никогда не занимался журналистикой, никогда не поймет, что это за муторное занятие. Особенно, когда тебе приходится писать очерк о прошедшем совещании животноводов, а ты в животноводстве ничего не понимаешь, и особого желания в чем-то разобраться не испытываешь. Ну, в конце концов, нельзя коров кормить незапаренным картофелем! Ну и что? И передовой опыт животновода Ручкина, получившего по десять поросят от каждой обслуживаемой свиноматки, Завгороднего не особо вдохновлял. Это еще надо было разобраться, как животновод Ручкин их обслуживал! Но за такие намеки журналиста Завгороднего могли с треском выпереть из журналистики, поэтому он уныло осваивал тусклый сельскохозяйственный стиль. «Больших успехов добились животноводы Егланского района, — тоскливо выводил он на чистом листе бумаги. — Они получили на каждого крупнорогатого скота по четыреста граммов ежедневного привеса». Фраза ему показалась несколько корявой, и некоторое время Завгородний размышлял над тем, что ему в этой фразе не нравится. Потом решил, что сойдет и так. Все знали, как достигли своих фантастических привесов егланские труженики — падеж не показывали. Но сказать об этом в газете прямо было нельзя, нынешний первый был выдвиженцем из Еглани, и писать о приписках егланских животноводов было все равно, что плевать против ветра.

В комнату заглянул заведующей отделом пропаганды достижений сельского хозяйства.

— Ты скоро кончишь? — нетерпеливо поинтересовался он. — С меня уже требуют!