Девиант

8

Видимо, настало время поговорить о моей семье.

Я сидела на скамье в тени гигантского супердерева и наблюдала, как утреннее солнце пробивается сквозь стальные переплетения, усеянные живыми растениями. Кофе в моей руке давно остыл, но я всё ещё сжимала стаканчик, гипнотизируя взглядом дорожку, на которой должна была появиться Ева. Она опаздывала уже на полчаса. Обычно это бесило бы меня, но сегодня я поймала себя на мысли, что даже рада этой заминке. Она давала мне время подумать.

Вокруг кипела жизнь, контрастирующая с моим внутренним оцепенением. Мимо протрусил пожилой китаец в белоснежной майке — его движения во время утренней гимнастики были отточены до автоматизма. Чуть дальше группа туристов с профессиональными камерами ловила идеальный ракурс, чтобы запечатлеть эту футуристическую рощу. А прямо напротив меня на аккуратно подстриженном газоне мужчина лет сорока сажал на плечи маленькую девочку. Она заливисто смеялась, хватая его за уши, а он, притворно рыча, кружил её на месте.

Я отвернулась. Почему-то этот простой, дурацкий момент счастья резанул по глазам острее сингапурского солнца.

Мой отец никогда не кружил меня на плечах. Дед — тоже. Он вообще редко появлялся в нашей жизни иначе, чем в виде строгого, молчаливого силуэта, от которого пахло машинным маслом, озоном и какой-то глубокой, застарелой горечью. Он смотрел на меня с братьями так, будто мы были… неудачными прототипами. Особенно на меня.

Взгляд упал на андроида-уборщика, который методично, с бездушной точностью сметал несуществующий мусор с плитки дорожки. Его движения были идеально выверены, но в них не чувствовалось ни грации, ни жизни. Просто работающий механизм.

Я поёжилась, хотя было жарко.

Пожилая пара, присевшая на скамью неподалёку, вывела меня из оцепенения. Они кормили голубей. Их морщинистые руки в пигментных пятнах соприкасались, когда женщина протягивала мужу кусочек булки. Он что-то тихо сказал ей, она улыбнулась. Мой дед тоже любил. По-своему. Бесконечно и трагично. Вот только его любовь не смогла удержать ни жену, ни дочь.

Я достала телефон, проверила время. Евы всё не было. Вздохнув, я откинулась на спинку скамьи, прикрыла глаза и позволила памяти утащить себя в прошлое.

Основателем компании «Эйдолон» был мой дед — Михаил Сергеевич Градов. Он родился на стыке эпох, на обломках СССР, из которого вырастала молодая и дикая Российская Федерация. Его детство пришлось на тотальную нестабильность: дефолты сменялись криминальными разборками, обнищание населения соседствовало с первыми пугающе наглыми олигархами. Родители, инженеры на оборонном заводе, потеряли в те годы всё: сбережения, уверенность в завтрашнем дне, а главное — веру в то, что их знания хоть чего-то стоят. Я думаю, именно тогда, глядя на их опустошение, дед и заболел своей манией — тотальным контролем. Жаждой безопасности, которую не отнять ни инфляцией, ни бандитами, ни государством.

Его подростковый возраст и начало карьеры пришлись на эпоху бурного технологического бума. Первые массовые компьютеры, интернет, мобильные телефоны, айфоны… Это было поколение, которое осваивало цифровой мир с нуля — часто самостоятельно, методом проб и ошибок. Дед оказался гениальным самоучкой. Первых своих роботов, как тогда модно было выражаться, он собрал в гараже. И нет, это был не андроид, а убогое подобие робота-пылесоса — неуклюжая коробка на колёсиках, которая больше размазывала грязь, чем собирала. Но это было начало. Он нутром чуял: за этим будущее.

Между тридцатью и сорока годами он застал расцвет нейросетей, биотехнологий и — наконец-то! — первых андроидов. Именно тогда он и создал компанию. К тому времени он уже скопил немного денег и решил рискнуть. У него уже были жена Светлана и маленькая дочь — моя мать. Но риск — дело благородное только на словах. В реальности это долги, кредиты, бессонные ночи и вечное чувство, что ты на волоске от пропасти.

Компания окупилась не сразу. Поначалу его обычные андроиды ничем не отличались от конкурентов. Но дед постоянно их улучшал, влезал в новые долги, брал кредиты, чтобы удержать дело на плаву. Разумеется, это сказывалось на семье. Он почти не бывал дома, вечно пропадал в цехах и лабораториях. И даже не заметил, как здоровье жены, на которое она всегда отмахивалась, стремительно ухудшилось.

Светлана Градова умерла за год до взлёта акций компании, так и не увидев триумфа мужа, в которого она бесконечно верила. Официальной причиной назвали несчастный случай — оступилась на лестнице, потеряла равновесие. И только спустя годы выяснилось, что это было далеко не так.

Дед остался с маленькой дочкой на руках и с компанией, которая балансировала на грани банкротства. И именно в тот момент он совершил прорыв. Выпустил первую флагманскую линейку, которая стала прародителем «Аресов». Ведь тогда он понял одну простую истину: хочешь денег — продай любовь. Ведь жизнь человека без любви пуста и не имеет смысла. А его андроиды дарили любовь. Идеальную, безусловную, вечную. Ту, которую он сам не смог удержать.

Деньги потекли рекой, он быстро разбогател. Дочь, которую он бесконечно любил и баловал, получила всё самое лучшее. Но, что удивительно, она не выросла испорченной. Я бы сказала, она была святой. Моя мать. Мария Градова. Она получила блестящее образование, занималась благотворительностью, защитой экологии. Их взгляды с дедом часто расходились, но это не мешало им любить друг друга. Она была единственным человеком, которого дед действительно слушал.

Когда мама объявила деду, что выбрала мужа, он был против. Леонид Корсаков, мой будущий отец, не пришёлся ему по душе. Дед видел в нём обычного охотника за богатой невестой. Но мама считала, что это любовь. И дед, скрепя зубами, согласился. Однако на своих условиях. До свадьбы он разделил акции компании между собой и дочерью, чтобы в случае развода Корсаков не мог претендовать ни на что. И, словно укол в его сторону, настоял, чтобы дочь оставила его фамилию — Градова.

Свадьба состоялась. Поначалу брак был счастливым. Ровно до того момента, пока у мамы не обнаружили ту же болезнь, что и у её матери. Хорея Гентингтона.

Я сжала стаканчик с остывшим кофе так, что он хрустнул. Даже спустя столько лет одна мысль об этом вызывала во мне ледяную пустоту.