Девиант

Я не отстранилась. Напротив, я мягко подалась вперёд, обвила его шею руками и ответила на этот робкий порыв всей страстью, на которую была способна. Я помогала, вела его, позволяя своей нежности смягчить угловатую силу. Его руки, до этого сжимавшие меня слишком крепко, постепенно расслабились, и он полностью отдался моменту.

Пока кабинка медленно спускалась под надрывный голос Ламберта, поцелуй становился всё глубже, отчаяннее, почти болезненным в своей жажде. Мои руки беспорядочно блуждали по его широкой груди, сминая ткань рубашки, а его ладонь медленно соскальзывала с моего затылка всё ниже, обжигая кожу сквозь тонкое платье.

В этот момент я совсем не думала, что творю. Я просто отдавалась тому бешеному натиску, который разожгли во мне эта песня, это безумное место и, прежде всего, сам Цербер. Всё остальное казалось таким незначительным — секреты деда, планы на компанию, интриги и заговоры. Был только он. Только мы.

Я чувствовала каждую секунду спуска. Цербер продолжал целовать меня, и в его движениях всё ещё угадывались та неловкость и смущение, с которыми он касался моей кожи — так, словно я была сделана из самого хрупкого в мире хрусталя. Его пальцы, привыкшие к оружию и стальной хватке, теперь почти невесомо очерчивали контуры моего лица, и от этого сердце пропускало удары.

Я хотела, чтобы этот спуск длился вечность, чтобы кабинка замерла на своей высоте, навсегда отрезав нас от реальности. Но колесо, увы, закончило свой круг.

Механический толчок у платформы отозвался во мне физической болью. Нам пришлось оторваться друг от друга. Двери с тихим шипением разъехались, впуская внутрь холодный кондиционированный воздух и вульгарный рёв клубного баса.

Мы вышли из кабинки, и мир вокруг снова взорвался: музыка и люди поглотили нас. Цербер мгновенно отступил на шаг, его лицо превратилось в непроницаемую маску, но я видела, как он сжимает и разжимает кулаки, пытаясь совладать с бурей внутри. Я и сама едва держалась на ногах, до конца не понимая, что сейчас произошло и как этот неумелый поцелуй перечеркнул всё, что было «до».

Мы поднялись обратно на VIP-балкон. Я шла, чувствуя, как дрожат колени, и молилась, чтобы никто не заметил моего состояния. Цербер двигался за мной тенью — бесшумный, собранный, но я знала: у него внутри творится то же самое.

Когда мы вернулись к столу, он всё ещё сиял неоновым светом шампанского. Бутылки стояли почти полные — я выпила всего бокал, и официант предусмотрительно убрал их в ведёрко со льдом. Диван манил мягкостью, но я не могла сесть. Стояла у перил, глядя на танцпол внизу, и пыталась унять сердцебиение.

Цербер замер у меня за спиной. Я чувствовала его присутствие каждой клеточкой кожи.

— Прости, — вдруг тихо сказал он. — Я не должен был...

— Замолчи, — перебила я, не оборачиваясь. — Не смей извиняться за то, что мне понравилось.

За спиной повисла тишина, а потом я услышала его дыхание — неровное, сбивчивое, совсем не машинное.

— Тебе... правда понравилось? — спросил он.

Я обернулась. Он стоял в двух шагах, и в его красных глазах плескалась такая неуверенность, такое почти детское смятение, что у меня сжалось сердце.

— Правда, — ответила я. — Иди сюда.

Он шагнул ко мне, и я прижалась к его груди, слушая, как системы имитируют бешеный ритм. Мы стояли так некоторое время, пока я не потянулась к телефону, лежавшему на чёрном мраморе столика. Просто чтобы убедиться, что время ещё есть, что мы можем побыть здесь ещё немного.

Экран вспыхнул, ослепляя меня.

Пять пропущенных от старшего брата. И одно короткое сообщение, от которого внутри всё похолодело.

«Не знаю, где ты снова шляешься, и знать не хочу. Лети в Сингапур. Дед хочет встретиться в субботу. Подробности он разошлёт перед встречей».

Всё внутри меня перевернулось от этого короткого текста.

Моя семья... они тоже прилетят в Сингапур.

Слова брата продолжали выжигаться на сетчатке, даже когда экран погас. Сама мысль об этом вызывала во мне первобытный ужас, не поддающийся логике. Это была не просто встреча — столкновение с миром, от которого я так отчаянно пыталась сбежать.

Я подняла взгляд на Цербера. Он считал перемену в моём лице мгновенно — тело тут же напряглось, глаза сузились, сканируя состояние.

— Что случилось? — спросил он. Голос стал жёстким, собранным. — Угроза?

— Хуже, — мой голос прозвучал севшим, чужим. — Семья.

Я молча протянула ему телефон. Он пробежал глазами по экрану, и я видела, как расширились его зрачки, обрабатывая информацию, как на секунду замерло дыхание.

— Встреча с твоим дедом. В субботу, — произнёс он.

Я кивнула, отворачиваясь к огням клуба, которые теперь казались не волшебными, а хищными.

— Они все приедут, — тихо сказала я. — Весь этот серпентарий. Я думала, у меня есть ещё время. Недели две. Может, месяц. А его нет.

Повисла тяжёлая пауза. Вся магия вечера испарилась, оставив лишь холодную, липкую реальность.

Мы продолжили стоять на балконе, и я чувствовала, как внутри закипает знакомая злость — та самая, что помогала мне выживать в этой семье все эти годы.