Страница 65 из 109
Очень хочется остаться с Артёмом подольше. Поэтому бегу, чтобы он этого не понял. Но от Артёма так просто не сбежишь…
— Ещё сказать надо.
Садится на корточки, заглядывает в глаза.
— Юльчонок, серьёзно. Теперь не играем.
— Допустим, — киваю.
— Нет, не допустим, — в голосе строгость, и я вздрагиваю.
Артём смотрит прямо. Ни следа от моего весёлого и тёплого Тёмы. Теперь через его глаза на меня смотрит бездна, в голосе металл, и весь он суровый, мощный… Бескомпромиссный. Мужская мощь, которой стоит бояться.
— Повторяю, — лёд и сталь в одной фразе. Мурашки бегут по телу от ужаса. — Не играем. Не смеёмся. Меня слушаешь. Всё, что говорю, делаешь. Вопросы есть?
— Не делай так, пожалуйста, — прошу тихо. — Мне страшно.
— Так делаю, чтобы поняла, — снова холод и сталь. — Будешь понимать с первого раза — не буду делать.
Взгляд давит. Хочется спрятаться от него под одеяло.
— Артёмочка, я поняла! — тут же иду на попятную. — Не играю, не шучу, отношусь ко всему серьёзно.
— Молодец, — теплеет. — Помнишь, я тебе рассказывал про сезон экзорцизма?
— Такой период, когда у тебя появляются эмоции и ты начинаешь вспоминать всё, что тебя обижало до этого.
— Молодец, — снова тепло. — Правильно. Он наступает. Или не наступает. Сам понять не могу.
— Как это? — хмурюсь.
— Вот так, — соболиные брови чуть подаются вперёд, только этим выдавая хмурость. — Какие-то предпосылки есть. Потом отпускает. Может, оно. Может, и нет.
— И что теперь будет? — пугаюсь.
Насколько я поняла, сезон экзорцизма — это такой период, когда Артём неуправляем. И? Он сможет остаться со мной?..
— Если повезёт, то ничего, — снова равнодушный голос. — Манька просила уйти от греха подальше, но я решил, что справимся.
— Мы справимся! — подтверждаю с радостью. — Даже если тебе станет плохо…
— Меня слушаешь и не рассуждаешь, — перебивает Артём невежливо. — Что непонятно? Остался с тобой на свой страх и риск. Не хочу бросать с этими. Сам раскрою.
— Ты грубый, — пытаюсь дать отпор.
— Да я вообще не ангел, — снова сталь. — Будешь плохо себя вести — буду воспитывать.
Вздрагиваю. Таким Артёма я ещё не знаю. От него реально страшно, когда становится настолько ледяным.
— Ты меня пугаешь, — пытаюсь объяснить.
— Буду продолжать, — холодно. — Есть нормальные обстоятельства. Тогда можно играться и веселиться. Есть экстренные. В них меня надо слушаться беспрекословно. Сейчас экстренные обстоятельства. Могу нагрубить, если так не понимаешь.
— Не надо, — чувствую, что слёзы подступают к глазам. — Ты меня обидел. По-настоящему.
Внутри трясёт. Я не хочу верить, что мой Тёма может быть таким. Он говорил много гадостей, но говорил так, что я понимала — не со зла. Сейчас… Меня в детстве никогда не наказывали. А сейчас внутри первобытный, животный страх от мужчины, которого я уже начала считать самым близким человеком.
— Плачешь, что ли? — Артём буравит тяжёлым взглядом.
Киваю. Скрывать слёзы нет смысла.
— Пока не ругаю. Пока объясняю, — ледяной голос. — Прекращай реветь. Ничего плохого тебе не сделаю. Просто воспитываю. Чтобы не смела возражать, когда это не к месту.
— Я тебе собака, что ли, меня дрессировать?! — взрываюсь.
— Ты под моей защитой, — холодно и чётко, почти по слогам. — Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Чтобы у тебя всё было хорошо, в экстренных ситуациях меня надо слушаться беспрекословно. Сейчас экстренная ситуация, Юля.
— Я поняла, — всхлипываю. — Не поняла, чего ты от меня хочешь.
— С этого и надо было начинать, — голос теплеет. — Я даю инструкции. Ты молча слушаешь. Если надо — записываешь, чтобы запомнить. Потом выполняешь.
— Ты хочешь, чтобы я молча слушала и не возражала, — понимаю.
— Да.
— Так с этого и надо было начинать! — пищу. — А ты!
— Всё, решили, — Артём отмахивается. — Сезон экзорцизма. Ты сразу поймёшь, что оно. У меня мимика появляется. Не сильно, но в сравнении с тем, что обычно, понять можно. Начинаю злиться. Орать. Придираться по мелочам. Видишь хоть один из симптомов — сразу говоришь: «Тёма, пошёл вон». Я тогда обижусь и уйду. Всегда срабатывает.
— Что?! — ужасаюсь. — Я никогда в жизни тебе такое не скажу.
— Сказал же, без возражений, — снова каменеет, но я не реагирую так остро. И к этому начинаю привыкать. — Юлька, ты выхватишь.
— Я не смогу тебе такое сказать никогда в жизни, — пытаюсь объяснить. — Особенно в момент, когда тебе плохо. Сезон экзорцизма — это же как болезнь…
— Н-да… — Артём садится на пол, оперевшись спиной на диван. — Юльчонок, что-то ты меня сегодня разочаровываешь…
— Неудобная стала? — стараюсь, чтобы ехидство как можно чётче прозвучало в голосе.
— Пытаюсь соблазнить — не соблазняешься, пытаюсь напугать — не пугаешься. И как мне теперь тобой манипулировать?
— Никак, — подсказываю. — Давай просто договоримся.
— Слушай, — Артём оборачивается, — сама же ревёшь, когда начинаю быть строгим, — снова в голосе холод и сталь. — Чего ты сопротивляешься?
Пристальный взгляд и мой ужас внутри.
— Прекрати, — прошу и снова едва сдерживаю слёзы. — Пожалуйста, давай сойдёмся на том, что я попробую тебя не раздражать в этот момент. Просто прогнать…
— Допустим, — соглашается Артём чуть теплее. — Прогнать меня ты не сможешь. Слишком добрая. Тогда сразу зови Тима, или кто там рядом будет. Инструкции им я дам.
— Чтобы они тебя прогнали? — ужасаюсь.
— Да, — Артём кивает с пугающим спокойствием.
— Да как так?! — не могу понять. — Тебе плохо, а они…
— Не говори о том, чего не понимаешь, — перебивает Тёма. — Глупой кажешься. Ты права. Я болею. Когда человек болеет, его сажают на карантин. Чтобы обезопасить окружающих. Это нормально. Я такой. Меня надо иногда сажать на карантин. Чтобы никто не пострадал.
— Ты… — пытаюсь сформулировать и сжимаюсь от ужаса. — Ты можешь сделать мне плохо?
— Физически тебя пальцем не трону, — холодный ответ. — Психику покоцаю так, что потом даже Белкина быстро не вылечит. ПТСР придётся прорабатывать.
— ПТСР? — пытаюсь понять.
— Посттравму, — снова отмахивается Тёма. — Загугли потом, долго объяснять. Давай сойдёмся на том, что я пойду посижу на карантине, а потом вернусь адекватным.
— Да что с тобой происходит в такие моменты? — пытаюсь понять.