Страница 39 из 130
В аркане Повешенного Кроули делает акцент на очищающем аспекте — духовной функции воды как элемента посвящения. Испытание водой — это погружение, утопление прежнего «я», чтобы родилось новое, аналогично христианскому обряду крещения. Мать Ахилла так же окунает младенца в священные воды Стикса, держа за пятку — единственную точку, не омытую водой бессмертия. В этом жесте — и защита, и связь: мать делает сына неуязвимым, но сохраняет нить их единения, через которую судьба все же сможет настигнуть Ахилла. Подобный символизм кроется и в мифе об Исиде. Богиня, желая узнать тайное имя Ра, кусает его за пятку в облике ядовитой змеи. Пятка — это место и уязвимости, и точка связи с матерью, земным истоком. Змея в этой аллегории — пуповина, соединяющая рожденного с родительницей, живого — с матрицей творения.
Повешенный вбирает в себя этот архетипический конфликт: он висит между небом и землей, между рождением и взрослением. В нем звучит регрессивная тоска по утраченной матери, по первичной целостности, из которой душа когда-то была изгнана. Это состояние «вечного ребенка» — неоконченная сепарация, отказ от зрелости и судьбы. У Кроули Повешенный — дитя с необрезанной пуповиной, отказавшееся вступить в мир. Он еще не пророс в землю и не поднялся к свету. Но сам Кроули видел в этом аркане знак завершения старой эры. Он писал, что человечество вступает в новый Эон — Эон Гора, где жертвенность Повешенного утратила смысл и власть. Прометей уже принес нам огонь познания, и новые жертвы больше не нужны.
Двенадцать друзей Повешенного
Перекрещенные ноги Повешенного образуют число четыре — символ устойчивости, формы и завершенности. В бессознательном он находит твердую опору, которая не дана его внешнему положению. Четверка возвращает нас к архетипу Императора (IV) — к его миру закона, порядка и выстроенной цивилизации. Четыре точки компаса Императора обращены к горизонтальной плоскости человеческой реальности, к миру структур, власти и рациональной системы. Но у Повешенного этот крест перевернут: порядок ниспадает в инверсию; смысл не уничтожен, но обращен внутрь.
Число Повешенного — двенадцать. В нем заключено все, что подчинено ритму времени: двенадцать часов дня и двенадцать часов ночи, двенадцать месяцев, сменяющих друг друга в вечном круге. Это число земного цикла, но и небесного зодиака — знака, который связывает человека с надчеловеческим измерением судьбы.
Двенадцать — это трижды четыре: союз духа и материи, божественного и земного. В нем заключен закон воплощенного времени — как дыхание Вселенной, отмеряющее человеческую жизнь. Это число посвящения, когда дух нисходит в материю, чтобы обрести в ней сознание. Так возникает и повторяющаяся сакральная формула: двенадцать подвигов Геракла, двенадцать апостолов, двенадцать богов Олимпа, двенадцать асов Асгарда, двенадцать колен Израиля. Все это метафоры завершенного цикла и преображения, когда герой, пройдя круг земного опыта, оказывается подвешен между мирами, готовый к новому рождению.
Смысл распятия, как и аркан Повешенного, раскрывается в последних мгновениях жизни Христа. Его первый возглас — крик человеческого ужаса перед одиночеством: «Боже мой, Боже мой, зачем Ты оставил меня?» Но за ним следует другое — смиренное, почти безмолвное: «Отче, в руки Твои предаю дух Мой». Это и есть момент внутреннего перелома — когда сопротивление сменяется принятием.
До этого мгновения герой был во внешнем мире, проживая судьбу, заданную ему обстоятельствами. Но теперь, как на карте Повешенного, происходит разрыв между старым и новым, между горизонталью человеческой жизни и вертикалью духа. Он никогда больше не сможет вернуться к прежней, эгоцентричной личности, к иллюзии контроля. С этого момента взгляд героя обращен в бездну — в безликое лицо смерти, ожидающей его в следующем аркане. Повешенный — это чистилище и переход, порог между жизнью и смертью. Это одновременно могила и материнская утроба — символ конца и начала.
XIII. Смерть
Люди боятся смерти по той же причине, по которой дети боятся темноты, потому что они не знают, в чем тут дело.
Фрэнсис Бэкон
Когда Виктора Франкла привезли в Освенцим, у него отняли все: одежду, документы, рукопись книги, над которой он работал всю жизнь. Он держал ее при себе до последнего — свернутую, спрятанную в подкладке пальто. Рукопись называлась «Доктор и душа». Это была книга о смысле жизни. Когда его, раздетого и обритого налысо, бросили в барак, он понял: от прежнего «я» не осталось ничего. Ни имени, ни профессии, ни будущего. Только номер, вытатуированный на руке, и холодная пустота мучительной смерти. Франкл писал позднее, что в ту ночь испытал странное прозрение: «Мне показалось, что я стою перед зеркалом, и все, чем я был, растворилось. Осталась лишь сущность, человек без масок».
Он вспоминал, как в бараке среди сотен обессиленных тел кто-то шептал молитву, а кто-то — имя любимого. В этих едва слышных словах он ощутил новую истину: смысл нельзя отнять, как одежду или хлеб. Его можно только вспомнить — как дыхание, возвращающееся в грудь после долгого обморока. На следующий день, когда его заставили таскать камни по морозу, Франкл вдруг увидел перед собой жену. Ее лица было не разглядеть, только ощущение света, исходящего оттуда, где она могла бы стоять. И он понял, что смысл — это не то, что дает жизнь, а то, что делает возможным ее выносить. «В тот момент, — писал он, — я понял: любовь сильнее смерти. Даже если я погибну, эта любовь останется частью бытия».
Смерть в «Таро Висконти — Сфорца».
Pierpont Morgan Library. Manuscript. M.630.1–35
Этот раздел посвящен аркану, носящему грозное и мистическое имя — Смерть. Для большинства людей, незнакомых с эзотерической традицией, это самая пугающая карта Таро: символ конца, утраты и разрушения. Ее образ активно эксплуатируется массовой культурой: черный плащ, коса, череп — все, что связано с последней границей жизни. Но страх перед Смертью глубже культурных клише. Он инстинктивен, врожден, встроен в саму ткань живого, ведь все живое боится прекращения своего существования.