Страница 3 из 70
Есть лишь один выход. Почти невыполнимый. Крохотный шанс.
Разгромить союзников в Крыму, пользуясь своим послезнанием. Реализованной возможностью оценить понедельно ситуацию на фронте с высоты, так сказать, птичьего полета, все тонкие места обороны союзников под Севастополем.
Диванный стратег подготовился. Любителя натаскал тренер самой высшей лиги. Осталось посмотреть, что из этого выйдет.
А тут такой афронт с самого начала.
На календаре ожидаемая дата — 18 января, четверг. Время не ждет, часики тикают, в Крым плывут корабли с пополнениями для союзников, провизией, боеприпасами, и задержка смерти подобна.
Пальцы, оторвавшись от висков, бездумно коснулись небольшого конверта. Он лежал отдельно и выделялся на фоне серо-синих папок и бумаг на официальных бланках военного министерства.
Завещание? Вроде того, что нашел на столе Александра II, в котором содержалась просьба к наследнику, как распорядиться деньгами для княгини Юрьевской?
Вытащил листок. Неподписанное письмо.
Вчитался, чувствуя, как глаза лезут на лоб. Крайне неожиданно. Автор обращался к императору, но каким тоном!
'После маленькой неудачи вы достигли успеха. Вы устроили дело, как вам было угодно, не поссорившись с Францией и при одобрении Англии. Почему вы на этом не остановились?
Все, что сделано вами после, было неудачно. Вы имели вид, как бы вы желали большего, чем говорили сами; вы не делали того, что хотели; вы зашли вскоре далее, чем желали; вы соединили всю Европу против вас и толкнули Турцию в объятия Европы. Зачем?
Я еще раз не понимаю. Я бы понял, если бы я видел в вас решимость поставить крупную и последнюю ставку и, несмотря на риск, захватить Константинополь.
Но так как я ее не вижу, то продолжаю думать, что для вас важно лишь достигнуть скорого окончания положения, которое имеет троякие последствия: оно изолирует вас в Европе, оно соединяет Европу против вас, оно все более и более ставит Турцию под охрану европейского концерта.
Вы можете сойти с дурного пути, хотя и не без некоторой временной неприятности, но также и без особо серьезного вреда для вашей национальной политики и для ее будущего. География и естественное течение дел дают вам в турецком вопросе силу и преимущества, которых ничто не может у вас похитить.
Зачем призывать на себя бурю, когда достаточно предоставить течь воде?'
Нетрудно догадаться, что письмо было написано в 1853-м, что прозвучало предупреждение о грядущей катастрофе. Но не успел я об этом подумать, еще раз перечесть фразу «зачем призывать на себя бурю», как словно прорвало плотину — память Николая I открылась!
Ключом оказалось глубочайшее чувство вины, которое он испытывал. Вины и стыда за то, что подвел Россию.
Что ж, вполне объяснимо. Император называл себя — без всякого ерничества — «каторжником на троне». Этаким Сизифом, толкающим и толкающим камень в гору. И вот этот камень сорвался и вот-вот развалится, раздавив того, кто стронул его с места.
Сам виноват. Нет у меня жалости к этому рыцарю печального образа. Имел столько возможностей и так бесславно ими распорядился!
То Османскую империю спасал от краха, то Австрийскую. Зачем?
На Кавказе избрал наихудший путь замирения края. Столько жертв, столько потерянных жизней!
Мог Наполеона III сделать своим союзником, тем более что русские агенты помогли ему совершить переворот. И что в итоге? Толкнул французов в объятия англичан, в союз немыслимый, противоречащий исторической памяти, многовековым обидам.
Сделанного не воротишь. Плевать на переживания величайшего в мире неудачника. Займемся делом.
«Кто автор письма?» — задался вопросом для проверки.
Франсуа Гизо, бывший дипломат, экс-премьер-министр, а ныне просто историк. Именно он так отчитал русского царя как мальчишку. Мне на него плевать, не об этом стоит думать. Все предупреждения уже яйца выеденного не стоят.
Письмо полетело в сторону.
Старик-камер-фурьер. Кто он? Ага, это Иван Гримм. Начинал службу еще при бабушке, при Екатерине II. У Николая нет камердинера, вроде Степана Подтягина у Александра II, эту роль играют служители дворца, лейб-рейкнехты, и Гримм среди них самый доверенный, самый близкий. Ночью спит в соседней комнате, чтобы подскочить по малейшему зову.
— Иван!
Камер-фурьер заглянул в кабинет. Осторожно на меня взглянул и с подлинной заботой в голосе пожурил:
— Снова ночью начнете вставать и псалмы Давидовы петь перед киотом? Так жалобно поете, сердце заходит. Себя не жалеете, меня пожалейте.
— Нет, псалмы отменяются. Ступай узнать, готова ли императрица меня принять. И флигель-адъютантов позови.
Гримм закивал, подхватился и быстро убежал, неловко шаркая ногами.
Я встал и подошел к окну.
Не замечая зимнего пейзажа, все глубже и глубже погружался в личность Николая. Не без внутреннего сопротивления, словно натягивая тугую лайковую перчатку.
Меня, к примеру, бесила его снисходительность к «моим немцам». Еще одно последствие кровавого начала царствования. Результат — все воруют, а всякие фон-бароны пуще прочих. «У нас в России только один честный человек — это я», — недавно вырвалось у императора, узнавшего об обширных хищениях из казны, о махинациях с поставками для воюющей армии.
Что ж ты, царь-батюшка, до такого довел? Еще и графа Клейнмихеля облизывал до последних своих дней, зная, что на нем пробы негде ставить.
Боже! Да ведь тот тип, что про свадьбу толковал, это и был атаман шайки лакеев-грабителей Отечества, граф Петр Андреевич Клейнмихель. Хорошо, что я его сразу не узнал, а то мог бы по сусалам заехать.
В кабинет сунулся после стука тот самый флигель-адъютант из дворянского собрания, полковник барон фон Мирбах.
— Звали, Ваше Величество? — спросил как ни в чем не бывало. Привык, понимаешь, что царь вспыльчивый, но отходчивый. — Все в сборе.
— Заходите.
Вместе с бароном в комнату зашли кавалергард Ахматов и лейб-улан Гербель. В узком кабинете сразу стало тесно.
— Сколько сейчас свободных офицеров? — сразу уточнил.
— В настоящее время состоит без особых поручений 33 флигель-адъютанта, — тут же доложил полковник. — Остальные большей частью разъехались наблюдать за проведением рекрутских наборов.