Страница 2 из 70
— Рассуждать о «неблагородстве» в петербургской гостиной весьма практично. Особенно когда не нужно вшей в траншеях кормить, — не выдержал я и резко встал.
Флигель-адъютант виновато опустил глаза. Впрочем, так делали всегда. Даже когда не знали за собой ничего дурного. Эту хитрую житейскую науку новичкам доходчиво объясняли мудрецы, поднаторевшие в общении с царем. И запустили байку о его тяжелом, всепроникающем взгляде. О страхе, который он внушал.
Я заметил большое зеркало на стене поблизости. Подошел. Оценил свой внешний вид, не решившись снять черно-белую маску.
Никакого свинца в глазах, снова враки! Зрачки были голубого, ближе к синему цвета. А фигура как у настоящего атлета. Подтянутая, тонкая в талии (спасибо утягивающей повязке на животе). Широкая грудь, прямая осанка. Сюртук семеновского полка без эполет сидел как влитой.
А рост-то, рост какой! Вылитый гвардеец!
И парик на голове!
Неожиданно.
— Ваше Величество, — подобострастно окликнул меня собеседник получившего по шее флигель-адъютанта. — Хотел напомнить, что жду в субботу на свадьбу дочери.
Внешне он напоминал аристократа эпохи Людовика XIV, но сколько патоки в голосе! Неприятный тип в генеральском мундире без регалий.
— В субботу меня не будет в Петербурге! — отрезал я.
— Чем заслужил такую немилость? — всплеснул он руками, как актер погорелого театра.
— Завтра отбываю в Крым, — отчеканил я.
— Но… Эээ… Я… Распорядиться подготовить поезд? — сбитый с толку генерал, или кто он там такой, мямлил, не сообразив, как реагировать.
— Распорядись, голубчик, — милостиво ему кивнул и рявкнул флигель-адъютанту. — Домой!
В ту же секунду меня накрыла паника. Нет доступа к памяти императора! «Винчестер» не открывался!
Что делать? Как быть?
Все планы под угрозой! Они расписаны буквально по часам, есть жесткий график, выбиться из которого означает крах всему!
А я даже не знаю, с кем только что говорил. И как зовут флигель-адъютанта, провожающего меня к двери.
Наш уход спровоцировал нечто вроде мини-шторма. Толпа, держась в почтительном отдалении, устремилась за мной, перетекая из зала в зал. Росла. Мне старались попасться на глаза.
Я шел, никого не замечая. Все время пытаясь как-то разблокировать доступ к файлам памяти. Пробовал и так, и этак. Рождал добрые мысли о жене, о детях, о Зимнем, о фигурках дам, что пытались выставить себя передо мной в выгодном свете…
Ничего. Зеро!
Быть может, всему виной, что мне не импонировала личность Николая, что я изначально испытывал к нему чувства, граничившие с презрением? Цеплялся за провалы и вообще считал, что умри он году этак в 1837-м, вошел бы в историю как лучший император, а не жалкий неудачник?
Сорвал с лица надоевшую маску. Мне подали шинель. Каску с перьями.
Вышел на улицу.
«Был сильный мороз».
Дыханье перехватило студеным воздухом. Одежда на мне явно не по сезону. Хорошо хоть паричок голову под каской греет.
Лосины в обтяжку зимой? Шинель тонкого сукна? Ну уж нет, впредь будем утепляться. Болеть мне никак нельзя.
Подлетели сани. Краснорожий бесстрастный, как сфинкс, кучер, закутанный в шубу мехом наружу, свесился с облучка.
— Куда, государь? Аничков или Зимний?
Я быстро огляделся. Сориентировался. Дом Энгельгардта, Невский, здание благородного собрания.
«Снова посетил я унылый уголок».
Что ж меня так на Пушкина потянуло? Впрочем, понятно. Угол Екатерининского канала. Того самого, где случилось и не случилось рокового взрыва. Когда думаешь о существовании нескольких векторов исторической реальности, ум за разум заходит.
— Зимний!
— Но, залетные!
Сани дернулись. Каска качнулась. В нос шибануло уже привычным лошадиным духом и чуть-чуть кислой овчиной от тулупа кучера. Как его звать-величать?
Понеслись, набирая ход по суетливому, будто и не шла тяжелая война, Невскому проспекту.
Свет от газовых фонарей мягко ложился на заснеженную мостовую. Навстречу скользили экипажи. Из распахивающихся дверей модных заведений доносились смех, музыка, а с тротуаров отрывистые звуки иностранной речи. Ладно французской. Но английской?
До Дворца долетели быстро.
Пользуясь памятью Александра II, прошел через Салтыковский подъезд, машинально кивнув дворцовому гренадеру. Другой охраны кроме инвалидной роты, прозванной «золотой», не было — к этому был готов. И к Нижнему кабинету со спартанской обстановкой на первом этаже — его Александр Николаевич неплохо освоил в эпоху романтических свиданий с дусей.
Навстречу бросился старик-слуга, молодецки соскочив с зеленого дивана в первой комнате малого кабинета. Нет, кажется, не камердинер, а камер-фурьер. Принял шинель и каску.
Как же к тебе обращаться, любезный?
Весь в холодном поту, дрожа от нелепого, совершенно нежданного поворота событий, ворвался в знакомую комнату со сводчатыми потолками. Скользнул взглядом по узкой железной кровати, стоящей поперек комнаты, дивану, картинам в тяжелых рамах. По Андрониковской иконе Божией Матери в стеклянном футляре на темно-зеленой стене, по горящей лампадке.
Зажег спичкой три свечи в стеклянном выдувном колпаке на письменном столе. Уселся, уперевшись локтями в бумаги. Обхватил руками голову.
Что же делать? Как найти ключ?
Взгляд скользнул на стол, будто в надежде обнаружить отрывной листок с паролем, оставленный беспечным пользователем.
Бумаг масса. Но без подсказки.
Сразу на ум пришел Милютинский рассказ, как Николай Павлович вникал в каждую мелочь военной службы, умудряясь раздавать приказы батальонам.
Батальонам!
Сколько их было в России, не счесть!
И они получали приказы от императора — часто в тот момент, когда выполнить их не было никакой возможности.
Эта дурацкая мелочная опека, стремление командовать всем и вся в итоге нагромоздили невероятную кучу несуразностей, бардака, безответственности, что разгрести ее в одиночку невозможно.
Мне — невозможно! В роли императора!
Абсурд?
Нет. Как устранить все, что понаварочено за тридцать лет⁈ Приказ верховного начальника может отменить его смерть. Чудится мне, что Россия вздохнула с облегчением, когда император умер.
Достал!
Именно поэтому я и придумал свой план.
Не менять Россию, освобождать крестьян, вводить либеральные законы и разгонять шоблу воров и лжецов. Во время войны? Когда мы терпим поражение? Безумие.