Страница 4 из 70
Мог бы и не уточнять, я уже в курсе. В распоряжении царя был огромный отряд флигель-адъютантов, больше пятисот человек было пожаловано этим почетным чином за все время правления. Отбор проводился среди штаб- и обер-офицеров по самым разным критериям, вплоть до личной симпатии. Эти баловни судьбы или страдальцы — смотря как посмотреть — были пальцами Николая, исполнителями его воли, инструментом ручного управления страной. Не их вина, что с их помощью громоздилась гора бюрократических нелепостей и закрывались глаза на настоящие преступления против государства. Нельзя ругать смычок, извлекающий мерзкие звуки из скрипки.
— Свистать всех наверх, как говорят моряки. Завтра отбываю в Крым разделить опасность с нашей армией. Рады?
— Мы уже догадались, Государь, — блеснул глазами Гербель. — Вы только скажите, где умирать, и мы как один, в первых рядах…
— Умирать не нужно. Нужно побеждать. А пока вызвать ко мне главных министров, несмотря на вечернее время. Не медля ни секунды, отправить вперед фельдъегерей с наказом подготовить царский проезд.
— Так мы за вами не угонимся, Ваше Величество, — притворно всплакнул Ахматов.
— Догоните, — отмахнулся, получив в ответ скептические взгляды.
Все знали, с какой феерической скоростью путешествовал император в зимнее время. Поездка проходила по санному пути — лучше дорожного покрытия для бешенной скачки на санях не придумать. На почтовых станциях без единой задержки подавали самых лучших лошадей. Их не жалели, гнали во весь опор. Где проносился император, там оставалось лошадиное кладбище. Большой падеж был нормой. Зато 20 верст пролетали за час и нигде не останавливались, пока выдерживал венценосный ездок.
А он был двужильным. Его рекорд — от Петербурга до Москвы за 38 часов. Если из действующей в Крыму армии курьеры добирались на перекладных за неделю, то мне сам бог велел уложиться в этот срок. А лучше в пять дней. Это от Москвы. До Первопрестольной доберусь на царском поезде, чтобы поработать с наследником. Все это учтено в плане.
В глазах офицеров читался вопрос: с чего вдруг такая гонка? Новости страшные пришли? Командующий занедужил?
Нет, все куда сложнее. Мне предстояла гонка со временем.
В одном пункте я уже почти опаздывал. Русские войска готовились к штурму Евпатории, но через десять дней, то есть 28 января, в городе высадится корпус Омер-паши. Атаковать нужно немедля. Или вообще не атаковать.
Генерала Хрулева, командовавшего наступлением, ждали. В русской армии действовали шпионы, и я был практически убежден, и Милютин со мной был согласен, что разведчик окопался при штабе адмирала Меншикова, главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами в Крыму. На эту гипотезу работала история со сражением на Черной Речке, состоявшемся в августе 1855 года, уже после смерти Николая. Тогда наши войска попали в подготовленный огневой мешок, и вышла натуральная резня.
Так что поимка шпиона — одна из приоритетных задач. И я знал, кому ее поручить.
Глава 2
Я сурово посмотрел на флигель-адъютантов.
— Найдете генерала Липранди и объявите ему, что он завтра отправляется со мной в Крым. Чтоб как штык был на вокзале к назначенному часу.
— Так он же в Крыму, — изумился Ахматов.
— Не генерал-лейтенант Павел Петрович, а его брат, генерал-майор Иван Петрович, — подсказал фон-Мирбах.
— Тот самый⁈ — ахнул Гербель и побледнел.
Реакция понятна. Вряд ли кто-то мог вообразить, что я выберу в спутники этого человека. Личность настолько скандалиозную, авантюрную, обросшую самыми невероятными слухами и настолько сотканную из противоречий, что разгадать ее оказалось не под силу даже будущим историкам. Ивана Липранди называли гением разведки и сыска, блестящим аналитиком, знатоком Османской империи. А еще двурушником, доносчиком, провокатором без стыда и совести.
Все было — и гений, и злодейство, и буйство натуры испано-мавританских кровей. Где только не успел отметиться Иван Петрович. В Париже, во время его русской оккупации, работал вместе со знаменитым сыщиком Видоком и многому у него научился. Донес на декабристов — чтобы выкрутиться на следствии, а не по велению долга. Дружил с Пушкиным. Сфабриковал дело петрашевцев, чуть не отправив на эшафот Достоевского. Блестяще поставил военную разведку перед русско-турецкой войной 1828–1829 гг.
Он-то мне и нужен. Жандармы следили за политической обстановкой, совершенно забросив контрразведку. Славная Особенная канцелярия времен Заграничных походов была давным-давно упразднена, все ее наработки по выявлению шпионов пропали. Российская империя могла лишь похвастать серьезными успехами в плане международного шпионажа, внедрением в высший европейский свет агентов влияния. В основном, как ни странно, женского пола. В общем, Липранди придется начинать практически с нуля.
— Еще мне нужен генерал-лейтенант Лабынцев. Кто-то знает, где он?
Полковник фон-Мирбах кашлянул, привлекая внимание.
— Его недавно отстранили от командования 5-й дивизии. Где сейчас, не могу сказать. Это нужно в инспекторском департаменте военного министерства интересоваться.
— Ну так узнайте!
— Уж ночь почти на дворе…
— Исполнять! Всех нужных чиновников разыскать и навести справки!
— Слушаюсь! — быстро сказал барон.
— Действуйте! — гаркнул я и на всякий случай продублировал, что нужно сделать:
— Отправить фельдъегерей. Министров призвать во дворец, да за компанию с ними Орлова с Дубельтом, главных наших жандармов. Липранди передать мой приказ и разузнать, где Лабынцев. Ах да, еще распорядитесь, чтобы подготовили мой поезд.
— Уверен, Петр Андреевич уже занимается, — польстил Клейнмихелю фон-Мирбах. — Вы же его знаете: когда надо, он стальным тараном стенку пробьет.
Да уж, этого у графа не отнять. Если еще государственные деньги умел бы считать, цены бы ему не было.
— Ваше Величество! — сунулся в дверь Гримм. — Императрица изволит вас принять в своих апартаментах.
Цукнув еще разок флигель-адъютантов, поспешил за камер-фурьером. На второй этаж в покои императрицы.
Карабкаясь по лестнице, неожиданно для себя ощутил боль в ногах. Не такое уж крепкое тело мне досталось. Может, по этой причине Николай переехал с третьего этажа, где кабинет был куда просторнее и светлее? До шестидесятилетия осталось чуть больше года, и это чувствовалось.