Страница 30 из 58
Интерес к Тангуну был связан и с политическими задачами. Новая династия Ли в государстве Чосон сознательно укрепляла свои позиции через апелляцию к глубокой древности: само ее название отсылает к Древнему Чосону, государству Тангуна. В это время Тангун окончательно закрепляется как общий предок корейцев и их главный символ. Уже с 1412 года, при короле Тхэджоне (1367–1422, правил 1400–1418), в Пхеньяне регулярно проводят обряды жертвоприношения великому предку Тангуну, а в 1425 году, при Седжоне (1397–1450, правил 1419–1450), там строят его храм; источники также упоминают храм в горах Кувольсан, связанный с этим культом.
В середине XV века образ Тангуна получает и «календарное измерение». В «Истинных записях Седжона» («
Седжон силлок»
) упоминается алтарь Тангуна на острове Канхвадо, а параллельно вводится особое летоисчисление от времени его правления — танги. В хронике «Всеобщее зерцало Восточного государства» («
Тонгук тхонгам»
, конец XV века) говорится, что Тангун взошел на престол в двенадцатый год правления китайского императора Яо, в год дракона; пересчитав это в привычные даты, ученые обозначили 2333 год до н. э. как начало его царствования и отправную точку нового летоисчисления. Эта система датировок на протяжении долгого времени использовалась в Корее и в измененном виде продолжает циркулировать иногда и в наши дни, подчеркивая значимость Тангуна как символического начала корейской истории. Например, в Москве, в Государственном музее спорта, я увидела корейский документ 1988 года, который подписан при помощи танги.
В XVI веке интерес корейцев-интеллектуалов к Тангуну заметно ослаб. Однако во время корейско-японской Имджинской войны (1592–1598) древний прародитель снова оказался востребован. Насильно вывезенные в Японию корейские гончары ставили в своих новых поселениях статуи Тангуна и совершали перед ними обряды, как перед духом предка. Это показывает, что для простых людей он оставался живым символом корейской земли и корейского происхождения даже вдали от родины.
В XVII веке интерес к Тангуну вспыхнул с новой силой. После маньчжурских завоеваний 1630-х годов Корея была вынуждена признать зависимость от династии Цин (1644–1912), которую в конфуцианской Корее воспринимали как варварскую. Привычная картина мира, где Китай — безусловный культурный центр Поднебесной, дала трещину. На этом фоне распространилась идея
соджунхва
, согласно которой именно Корея наследует подлинную китайскую культурную традицию и сама становится Малым Китаем, хранителем истинного конфуцианского порядка. Одновременно усиливается интерес к собственным, подлинно корейским истокам — к мифу о Тангуне и государству Древний Чосон.
Отдельные интеллектуалы пытались рассматривать миф о Тангуне уже в рациональном ключе: доказывали его историчность и говорили о широких границах древнего корейского государства.
В XIX веке Корея переживала глубокий кризис: социальное неравенство, экономические трудности, ослабление конфуцианской системы ценностей и нарастающее давление западных и японских держав. В этих условиях традиционная картина мира переставала работать и фигура Тангуна вновь оказалась в центре внимания. В прокламациях крестьянских восстаний того времени часто звучали призывы вернуть золотой век древнего корейского государства, основанного Тангуном, — прошлое представлялось как потерянное время справедливости и порядка, к которому нужно вернуться.
В новое время миф о Тангуне не исчез, а, наоборот, получил новое звучание и стал частью политической и культурной борьбы. В период японского колониального правления в начале XX века корейский национализм активно опирался на образ Тангуна как на доказательство древности и самостоятельности корейской истории. Для многих деятелей независимого движения он был не просто мифическим правителем, а символом того, что у корейцев есть собственные корни, не сводимые к китайскому или японскому прошлому. Неслучайно в документах Временного правительства Кореи за рубежом иногда использовали летоисчисление
танги
, подчеркивая непрерывность национальной традиции.
Японская колониальная историография, напротив, стремилась ослабить значение Тангуна. Часть японских ученых представляла его исключительно как легенду, стараясь показать, что Корея не имела полноценной древней государственности и потому естественным образом должна находиться под внешним управлением. Отголоски этих споров в науке ощущаются до сих пор: одни исследователи видят в Тангуне прежде всего мифологический образ, другие подчеркивают, что в течение веков корейцы воспринимали его как вполне реального прародителя нации.
После раздела полуострова и образования двух корейских государств миф о Тангуне стал использоваться по-разному. В Республике Корея он остался частью школьной программы и национальной символики: о нем вспоминают по случаю Дня основания государства и в популярных пересказах мифов, хотя официальная историческая наука, как правило, относится к нему с осторожным скепсисом. В КНДР, напротив, образ Тангуна сделали важной частью государственной идеологии. В районе Пхеньяна был «обнаружен» и затем монументально перестроен мавзолей Тангуна; власти КНДР представляют его как могилу реального государя, от которого ведут происхождение все корейцы.
Мавзолей Тангуна, КНДР.
Laika ac. Laika ac Mausoleum of Tangun (7987312460). jpg. 10 August 2012. Wikimedia Commons; originally published on Flickr. Лицензия: Creative Commons Attribution-Share Alike 2.0 Generic
Говоря о Тангуне, обязательно нужно сказать и о таком явлении, как фальсификация истории. И самым ярким примером подобной практики является псевдоисторический труд «Древние записи [о временах царства] Хван[гук] и Тан[гуна]» («
Хвандан коги»
).
«Древние записи [о временах царства] Хван[гук] и Тан[гуна]» — одно из самых спорных произведений в корейской историографии. Согласно этой книге, в глубокой древности на территории Корейского полуострова существовали огромные державы — сначала Хвангук, якобы правивший тысячелетиями, затем Пэдаль, а затем Древний Чосон с сорока семью поколениями правителей Тангуна — задолго до традиционно признаваемых корейских государств и почти параллельно с ранними цивилизациями Месопотамии. В предисловии сказано, что текст был собран в 1911 году, в эпоху японского колониального господства, но современный читатель знаком с книгой только в виде списанной и изданной в 1979 году версии, подготовленной активистом Ли Юрипом.