Страница 82 из 110
— Обыкновенно, в подвале. Мы, когда его два дня дозваться не могли, на третий дверь-то и вышибли. Дом оказался заперт изнутри. Окна тоже были все на шпингалетах, даже ставни захлопнуты. Сам Михаил лежал в подвале, и люк был закрыт. Мужиков, которые спустились за ним, самих пришлось вытаскивать! Они чуть не сомлели от дурного воздуха!
— Это как?
— Очень просто, подвал-то с осени не открывался.
— Ну и что?
— Вам, городским, не понять. На зиму все щели в погребах затыкают, чтобы овощи не померзли. За зиму все эти запасы забирают хороший воздух, а выделяют дурной, но человек-то поначалу этого не замечает, а когда понимает, что сомлел, сил вылезти уже нет! Поэтому подвал по весне сначала нужно открыть да проветрить, перед тем как туда спускаться.
— Так что же получается, он знал и все равно полез, да еще и крышку закрыл?
— Выходит, так. Похоронил себя заживо, как старовер.
— А почему ж про это говорить нельзя? И что это за человек в камуфляже?
— Так начальник Михаила, сам, вишь, приехал разбираться.
— Мы-то сначала на Кузьку думали и начальнику этому так и доложили, — вставил другой мужик, — да только он нас слушать не стал и в сторону Кузьки даже не глянул! А потом мы с мужиками меж собой тоже порешили, что не Кузька это.
«Значит, Сан Саныч знал правду о смерти Михаила! — понял я, и тут меня вдруг обожгло. — Он же председателя знает! А что, если тот доложил коменданту о случае на болоте, и Сан Саныч допер, что я не тот, за кого себя выдаю?!»
— Это какой Кузька? Не тот, которого жрица прибрала? — спросила Мишель и озабоченно глянула на меня.
— Тот самый!
— А почему на него думали?
— Это длинная история! Если комарья не боитесь, слушайте!
Дым от костра пока не давал комарам разгуляться, и все дружно закивали. Я притянул Мишель к себе и приготовился слушать.
— Живет у нас в поселке молодуха Василина. Не девка, огонь! Кабы не траур, она бы здесь резвее всех через костер прыгала! Со школьной скамьи она по Михаилу сохла. Ее всем поселком урезонивали: «Угомонись, девка, он тебя в два раза старше! У него дочка твоих лет!» А ей хоть бы хны! Мой, говорит, будет, хоть тресни! Поначалу-то Михаил лишь в усы посмеивался. А как Клавка в года входить стала, начал он на Василину по-другому смотреть, по-мужицки. Не знаю, до чего у них там дошло, народ всякое болтает, да только Клавка терпеть не стала. Она баба мудрая. Не скандалила, не пилила мужика своего. Волосами с Василиной не вязалась. А только одним утром мы встали, глядь — ни Клавки, ни Михаила, одна Зинка дома хозяйничает. Мы к ней: что да как? А она знай талдычит: «Съехали да и весь сказ, а куда, не ведаю!» То-то Василина бесилась! Как же так, полюбовничка из-под самого носа увели! — дед захихикал, закашлялся и вспомнил про свою трубку.
Все терпеливо ждали, пока он звучно попыхивал и гонял табачным дымом комаров.
— Только к осени мы узнали, что Клавка с Михаилом завербовались на секретную станцию. Появлялись они тут короткими наездами, так что любовь крутить было некогда. Пять лет Василина ждала, и все эти пять лет женихался к ней Кузька, одноклассник ее. Любую, говорил, возьму, даже Мишкой порченную! И вот, когда девка наконец поняла, что моложе она не становится, дала тому Кузьке согласие. По весне свадьбу думали играть, а тут, как лед сошел, Михаил заявился, да еще без Клавки. Ну, у них все по новой и закрутилось! Кузька бегал, «Убью!» кричал. А потом увидел, что дом закрыт, успокоился. А Василина не унималась, горланила: «Не мог он уехать!» Молила мужиков дом открыть, на крыльце его два дня ужом вилась. Ну, мы видим, девка не в себе, открыли. Дом пустой. Так бы и ушли, если бы Василина к погребу не кинулась.
Над рекой повисла тишина. Было слышно, как набирает силу гудение гнуса.
— После этого девку как подменили! — вздохнул дед. — Как будто кто приворот с нее снял. Остепенилась, слова лишнего из нее не вытянешь. Кузьке в ноги бросилась, он и сжалился. Свадьбу отменять не стал. Да только ничего хорошего из этого не вышло. В аккурат как Михаилу сорок дней исполнилось, повесился молодожен в бане. Вот такая история! — закончил дед. — Очень она ревнивая, эта египетская жрица, особенно к тем, вокруг кого мужики вьются! Теперь Василине весь век в одиночестве коротать. Уезжать ей отсюда надо. Здесь ее замуж никто не возьмет!
Я посмотрел на Мишель. В ее влажных глазах отражалось пламя костра. По щеке скатилась слеза.
— Ну-ка, не раскисай! Ты слышала, что дед сказал про ревность жрицы?
Она молча кивнула.
— Никого не напоминает? Вокруг кого у нас мужики толпами вьются?
Мишель встрепенулась.
— Точно! Марго! Еще неизвестно, к кому жрица приревновала Михаила, к Василине или к нашей королеве!
— Хотя, может, и совпадение, — задумался я. — Так всех «черных вдов» можно на ревность жрицы списать. Мою бывшую шефиню, например!
— Ты прямо ловец «черных вдов»! — Мишель тряхнула головой и, разогнав свои грустные мысли, улыбнулась. — Твоя шефиня, потом Марго, теперь вот Василина!
Она прижалась ко мне. Я обнял ее обеими руками и не сумел вовремя смахнуть комара, который нагло уселся мне на веко.
Мы сидели, не подозревая, что сейчас нам предстояло услышать о четвертой «черной вдове».
— Да, — добавил кто-то после короткого молчания, — Василине надо уезжать или уходить к Хусивлук.
Мужики вокруг костра закивали.