Страница 83 из 110
— Отшельница это наша, — опередил мой вопрос дед, — уже лет тридцать, как одна живет. Шаман ее отселил. Уж больно египетская жрица ревнива к ней оказалась. Четверо мужиков через нее смерть нашли. А началось все с Тыкулчи. Уж больно он бойкий был, через это и сгинул. Как базу эту чертову отстроили, Тыкулчи туда проводником и нанялся. Никто из эвенков не пошел, а он молодой был, глупый. Ведь только-только на Хусивлук женился, так сиди дома с молодой женой! Так нет, он на весь поселок хвастал: «У нас на те деньги, что военные дадут, не медовый месяц, а медовый год будет!» Не зря говорят: «Не буди лиха, пока оно тихо!» У него не то что месяца, медовой недели не получилось! Сказывают, водил он по болотам не то ныряльщиков, не то водолазов каких-то. Те за три дня всю болотную тину со дна подняли. Ну, жрица их и не пощадила. Все они, как Кузька, через баню смерть приняли: ныряльщики угорели, а Тылкучи в своем предбаннике повесился. Вот тебе и медовый год! — вздохнул дед. — А потом пошло-поехало! Жрица всех мужей у Хусивлук отнимать начала. Вдову же, как у нас заведено, другие семьи принимали, и в каждой из них, после ее появления, женихи на себя руки накладывали. Вот так-то! Со жрицей шутки плохи!
— Хусивлук?! — переспросил я. — Так вот о ком писал профессор Светлов! — вырвалось у меня.
— Да, жаль профессора! — не удивился моему восклицанию дед. — А ведь я его предупреждал!
— О чем?
— Как о чем?! О египетской жрице, конечно же! — опять хихикнул дед, но в этот раз не закашлялся. — Ему, профессору этому, Михаил и рассказал про Хусивлук и сюда привез, чтобы ее навестить. Но сам к отшельнице не повел. Профессора Булбичок водила, ее шаман отрядил отшельнице помогать. А мужикам ходить к ней строго-настрого запретил, да разве городские что понимают, хоть и профессора! Застукала жрица у Хусивлук профессора и прибрала к себе! — дед глянул на меня и посуровел. — Что глаза загорелись? Уж не думаешь ли и ты отшельницу навестить?! Так мы тебя с Булбичок сводить не будем, уже ученые! А ты, красавица, держи его крепче, ежели дорог он тебе!
Мишель была послушной девочкой и вцепилась в меня покрепче.
— А профессор тот потом чудить начал, — закряхтел дед, поднимаясь, — дал Булбичок какую-то записочку к аптекарю. Сказал, что Хусивлук надо лекарство принимать, а то как стареть начнет, руки на себя наложит. Будто порошки могут спасти от египетской жрицы?!
— А как называлось лекарство?! — вскочил я, потянув за собой Мишель.
— А бес его знает! Шаман велел записку сжечь, и правильно сделал! — дед поклонился. — Ну, бывайте, ночевайте! Спасибочко за праздник да угощение, пора нам и честь знать!
Селяне поднялись вслед за ним и тоже стали прощаться. Мы стояли возле костра и махали им вслед, заодно отмахиваясь от комаров.
Мишель заглянула мне в лицо, прижавшись горячим от костра телом.
— У тебя писяк, что ли, вскочил? — она посмотрела на укушенное комаром веко.
— Где?! — я положил ладонь на ее жаркий живот, слегка отстранился и глянул вниз.
— О чем ты только думаешь?! — в ее голосе появились озорные нотки, каких я раньше не слышал.
Я поднял на нее глаза. Мишель тут же отвернулась к речке, в которой отражался потухающий костер. Дым стелился в сторону реки и потерявшие страх комары начали немилосердно кусаться. Сначала мы не обращали на них внимания, но в конце концов они вынудили нас отступить в дом.
В этот момент я бы не позавидовал комариным самцам. Они, наверняка, безмятежно отдыхали после трудового дня, не подозревая, что насосавшиеся нашей разгоряченной крови самки устроят им сегодня ночь ненасытной любви!
В доме было жарко и пахло печкой. Свечки под образами уже догорели, и мы закрыли комнату Михаила и Клавдии.
Простыни на Зинкиной кровати уже не пахли сыростью. От них исходил легкий аромат дымка. Подсохнув, они чуть-чуть поскрипывали.
«Видно, Клавдия крахмалила постельное белье! — тут же вспомнилась старая шутка о том, что от крахмала стоят только воротнички. — Надеюсь, ко мне это не относится! Я сегодня ел не картошку, а шашлык из оленины!»
Да и олень мой уже напрягся, вытянул шею и внимательно прислушивался к происходящему вокруг!
Вот рука хозяина опустилась на пол к валявшимся ватным штанам, зашуршала в кармане и что-то блеснуло в темноте.
— Ты помнишь, что с запахом латекса у меня плохие ассоциации?! — раздалось из глубины кровати.
— А здесь латексом и не пахнет! — ответил хозяин. — Кто-нибудь возражает против запаха апельсина?
Это были последние слова, которые олень разобрал, так как тут же оказался в герметической упаковке, вкусно пахнущей цитрусовыми.
— Все-то ты помнишь, все-то предусмотрел! — Мишель улыбнулась в темноте и протянула ко мне руки. Я нежно обнял ее и погладил напряженную спину.
— Я не могу расслабиться! — жарко прошептала она.
— Тогда попробуем это, — я откинулся на край кровати и снова залез в штаны.
— Думаешь, другой вкус поможет?
— Непременно! — в руках сверкнула серебряная обертка жевательной резинки. — Мята творит чудеса!
Мишель приоткрыла свои коралловые губки и приняла ломкую холодящую пластинку. Она приоткрыла ротик еще несколько раз, пока твердая пластинка не разломалась на мелкие кусочки, и маленькие желвачки на ее тонком лице быстро задвигались.
«Я так понимаю, стадия поцелуев закончилась, не начинаясь!» — с облегчением подумал я, памятуя Танюшкино убеждение в том, что глубокие поцелуи намного интимнее физической близости.
— Не прекращай жевать! — прошептал я ей в самое ухо, плавно перекатывая ее на другой бок.
На полпути она уперлась в стену. Обняв сзади за талию, я подтянул ее к себе и вжался в ее разгоряченное тело.
Я долго ласкал ее, едва касаясь кончиками пальцев. С каждым новым движением я чувствовал, как спадает напряжение ее бедер и низа живота. Своим телом я ощутил, как расслабились ее ягодицы и уже не каменели в ответ на откровенные ласки.
Мои пальцы поднялись к ее шее и медленно перешли на щеку. Желваки продолжали играть.
— Ты все правильно делаешь! — ободрил я ее. — Доверься мне, и все у тебя получится!
Я страстно прижался к ней щекой с подросшей за день щетинкой, и волна дрожи пробежала по ее телу, унося прочь все плохое.
Эта Янова ночь стала ее возрождением и моим падением.