Страница 43 из 110
«Корбо держал путь на юг. Он отошел уже так далеко, что завеса из пара теперь выглядела большим белым столбом, уходящим в небо. По всем приметам болото должно было скоро кончиться, а странные воронки продолжали попадаться на пути. В них почти не было воды, зато не дне лежали огромные глыбы льда. Он спустился в одну из воронок. Края льдины в ней были как будто облизаны огромным языком, и его попытки отколоть кусочек ни к чему не привели. Тогда он сел спиной к льдине и откинул голову. Жгучая боль в спине и шее сразу же отпустила. Так он и шел дальше, время от времени спускаясь в очередную воронку и облегчая боль от ожогов.
К утру болото кончилось, а привычная кромка леса вдали так и не появилась! Лишь дойдя до места, где еще вчера рос лес, Корбо понял почему. Все до единого деревья были повалены. Стройные лиственницы лежали кронами на юг и указывали своими верхушками направление на Ванавару. Вершины сопок были непривычно голы, а их склоны покрыты вывороченными кедрами. Подножия сопок были усыпаны кедровыми шишками: теперь голод был нестрашен!
Когда взошло солнце, в небе появились многочисленные утки, они стройными косяками возвращались на покинутые перед катастрофой болота. На третий день пути, когда Корбо шел уже по нетронутому лесу, его чуткое ухо уловило посторонний для тайги звук. Странные шлепки доносились со стороны самой высокой сопки. Обрадованный подросток стал быстро карабкаться наверх в надежде увидеть людей! Оказавшись на вершине, Корбо в ужасе замер. Со стороны Южного болота, от которого пар уже не шел, вразнобой летели утки. Перед самой сопкой они разгонялись и на полном ходу врезались в могучий ствол кедра-великана. Вся земля под деревом была усеяна размозженными селезнями, и налетавший порывами ветер поднимал зыбкую рябь из окрашенных кровью перьев.
Корбо закричал от страха и кубарем скатился вниз. Он бежал, не замечая, как ветки лиственниц хлещут его по лицу, а сзади все доносились страшные чмокающие звуки. Когда впереди засеребрился приток реки Чамба, подросток прибавил ходу. Ему хотелось побыстрее вырваться из мрачного леса с его страшными звуками, туда, на светлые просторы речной глади. Он влетел на узкий берег, на чем-то поскользнулся и рухнул в воду. На поверхности воды качались уже знакомые слюдяные пылинки.
«Ничего удивительного! — поднялся Корбо. — Приток берет начало в Южном болоте».
Он оглянулся, чтобы посмотреть, на чем это он поскользнулся, и обомлел. Весь берег был усыпан трепыхающейся рыбой! Что-то плюхнулось чуть ниже по течению, потом снова. Он перевел взгляд.
Из реки на берег выпрыгивали здоровые рыбины!
«Может, кипяток из болота дошел сюда? Да нет!» — Наполнявшая его сапоги вода была холодная.
Он в спешке стал переходить приток: «Подальше от этого жуткого берега!»
Но на другом берегу его ждала та же картина! Солнце играло в чешуе сотен рыб, а их открывающиеся и закрывающиеся жабры гоняли солнечные зайчики по его сапогам.
Корбо вдруг непреодолимо захотелось кинуться в темный омут и разом покончить со всем этим. Но в июле приток мелел и на середине был ему по грудь, а потом, самое главное, нужно было спасать сестру!..»
Дочитать документ на одном дыхании не удалось. Животный ужас, охвативший бедного подростка, передался и мне.
— Страсти какие! — я тряхнул головой и глотнул приличную дозу коньяка.
В комнате Клавы успокаивающе звучал шансон, и пьяный голос Сени подпевал, опаздывая за словами.
Я перевел дух и прочел последний абзац откровений ссыльного медика:
«Оставшийся путь Корбо совсем не помнил, а добравшись до Ванавары, даже забыл попросить о помощи сестре.
Похоже, что он не сумел пережить своей вины. Наутро после нашего последнего разговора его нашли с простреленной головой.
— Самоубийство, — заключил полицейский пристав, глядя на снятый сапог подростка.
Большой палец на его голой ноге был ободран отскочившим во время отдачи карабином».
Я вздохнул и, отвлекаясь от грустной истории, пробежал взглядом по полям. Теперь неизвестного читателя привлекли утки. Напротив их упоминания было начертано «три дня» и стоял восклицательный знак. Ничего не поняв, я взял следующий документ.
Это была выписка из архива Иркутской губернии. Некий лесничий Филимонов сообщал, что после тунгусских событий напал мор на бурых медведей, лис и росомах, и просил власти запретить закупку свежей медвежатины у эвенков.
Лесничий писал: «Я так полагаю, что звери, которые поедали бешеную рыбу по берегам рек, тоже заразились бешенством. Я сначала не верил рассказам эвенков, пока сам не наткнулся на бешеную медведицу. Она вышла на тропинку и встала прямо передо мной. Когда она поднялась на задние лапы и я увидел, что она беременна, то просто пальнул в воздух. Медведица даже ухом не повела. Вместо того чтобы убежать, она развела лапы в стороны и подставила мне грудь. Я пальнул в воздух второй раз. Та недовольно рыкнула и понеслась прямо на меня. Такой широко разинутой пасти я никогда не видел. Теперь, даже если бы я и хотел ее убить, перезаряжать двустволку не было времени! Я откинул ружье и вскарабкался на лиственницу. Медведица с разгону врезалась в ствол, содрав огромный шмат коры своими клыками. Светлое пятно раненого дерева было окрашено кровью ее разодранных десен. Хищница яростно хрипела. Пена капала с ее окровавленной пасти. Она попыталась вскарабкаться вслед за мной, но огромный живот не давал ей этого сделать. Медведица еще какое-то время металась подо мной, потом рванула в сторону реки. С высоты лиственницы я видел, как она подбежала к крутому берегу и оттолкнулась что было сил, как будто хотела перепрыгнуть реку. От глухого удара задрожали даже ветки, сквозь которые я смотрел.
Я поспешил к обрыву и глянул вниз. Эвенки не выдумывали. Под обрывом распласталась медведица, неподалеку лежала туша медведя, скорее всего, ее самца. На берегу, вниз по течению, валялось несколько поклеванных воронами тел. Судя по окрасу, росомах…»
Я оторвался от чтения. Перед глазами стоял берег реки, заваленный трупами животных: «Уж не про такой ли мор, только среди людей, говорил в вертолете Сан Саныч?»
Страшная мысль обожгла меня, и я выскочил в коридор.
— Сеня! — заглянул я в комнату Клавы. — Ты оленину не у эвенков брал?!
«Черт! — опомнился я. — Я же не говорю по-русски!»
К счастью, Сеня спал мертвецким сном, развалившись на голом матрасе. Под ухом у него тихо напевал транзистор.