Страница 42 из 110
Дальше начиналось самое интересное: свидетельства очевидцев. Первыми были записки ссыльного студента-медика, выполнявшего роль фельдшера на фактории Ванавара. Запись была датирована четвертым июля тысяча девятьсот восьмого года:
«На шестой день после большого взрыва на фактории появился подросток-эвенк по имени Корбо, что на языке эвенков означало “безволосый”. Перед тем как впасть в забытье, он успел сказать, что пришел с реки Кимчу, где было стойбище его отца по имени Васка. Волосы на затылке мальчика были опалены, а шея была в струпьях свежего ожога. Задняя поверхность куртки представляла собой обугленные лохмотья, на спине следы ожогов средней степени.
Три дня подросток лежал без памяти и в бреду все время поминал египетскую жрицу, что очень меня удивило. Откуда живущий в тайге эвенк знает такие слова?
Когда на четвертый день он пришел в себя, во время нашего разговора я спросил:
— Знаешь ли ты, кто такая жрица?
— Конечно! — ответил он. — Вторая жена!
— Вот как?! — удивился я. — Кто же тебе такое сказал?
— Все стойбище говорило. У моего отца была жрица!
— Она была шаманом?
— Да нет же! Я же говорю! Она была второй женой отца! А почему ты сказал «шаман»? — в глазах подростка появился страх.
— Потому что жрицами в дальних странах называют женщин-шаманов.
— Тогда все ясно! — прошептал он. — Значит, она принесла в жертву Мелирик, чтобы вызвать небесный огонь и погубить мою семью!
И он рассказал мне презанятнейшую историю! Оказывается, у них в стойбище действительно жила египетская жрица. Во всяком случае, так домочадцам ее представил Васка, когда привез из Усть-Илимска.
— Ее никто не любил, — рассказывал подросток, — и она сидела целыми днями на берегу и лила свои слезы в Кимчу. А накануне небесного огня вся рыба ринулась прочь. Теперь-то я знаю, рыба бежала от ее колдовских слез! Не успевали мы забросить сети, как они тут же наполнялись, и мы провозились с уловом до темноты. А ночью, когда все уснули, жрица вышла на высокий обрыв и протянула к небу руки, я ее там видел, она, наверняка, хотела наслать небесный огонь на наше стойбище, но огонь не пришел, лишь полнеба засияло! Тогда она взяла мою сестру Мелирик и отвела ее в пещеру на горе Фаррингтон. Там она ее раздела и начала виться вокруг, предлагая ее в жертву небесному огню. Моя сестра была так прекрасна, что никто бы не устоял перед ее красотой! Не устоял и небесный огнь. Как только жрица завопила, он тут же опалил землю. Я хотел спасти сестру, но небесный огонь был сильнее меня!
Тут подросток расплакался:
— Умоляю, спасите Мелирик! Она же умрет там с голоду! Как я забыл сказать об этом?!
— Спасем, спасем! — уверил я его и дал выпить опиумной настойки.
Он тут же уснул и проспал почти сутки. Молодой организм брал свое, и мальчик быстро шел на поправку. Спустя два дня окрепший Корбо смог продолжить свой рассказ:
— Когда я очнулся, вход в пещеру был завален! Я попробовал освободить вход. Переломал все ногти, — он показал сбитые пальцы, — но не смог сдвинуть ни одного камня. Тогда я побежал в стойбище за помощью! — здесь подросток замолчал, борясь со слезами, — но стойбища не было. Вся излучина была завалена выкорчеванными кедрами, а по реке плыли остатки наших берестяных чумов да перевернутые лодки. Я звал своих, пока не охрип! — Корбо опять замолчал. — Но никто так и не отозвался, — прошептал он и замолчал уже надолго.
А на следующий день Корбо забрали эвенки. В тайге детей не бросают, и случись беда, чужого будут любить как своего, да и чужих тут нет. Все эвенки друг другу родичи.
Я навещал больного каждый день и по частям узнавал историю его странствий.
Не найдя никого из своих, Корбо отправился обратно к горе. Он долго лежал, приложив ухо к завалу, но из засыпанного входа не доносилось ни звука. Холод камней облегчал боль в шее, и вскоре он заснул. Когда подросток проснулся, солнца на небе не было, но было светло, как днем. Ориентируясь на шум реки, он пошел в сторону Ванавары. Пройти по знакомому броду через Южное болото не получилось. Чем ближе он подходил к центру болота, тем горячее становилась трясина! От нее валил пар, и боль в шее и спине становилась нестерпимой. Пришлось делать большой крюк, чтобы обойти завесу из пара. Но тут его тоже поджидал сюрприз: на знакомых с детства окраинах болота появились огромные воронки, наполовину заполненные странной водой. Это была не коричневая болотная жижа с зеленой ряской, а прозрачная голубая вода, покрытая блестящей пыльцой. Корбо спустился в одну из них. От воды веяло холодом. Подросток разогнал пыльцу и зачерпнул пригоршню воды. Целый рой слюдяных пылинок попал в ладошку, но жажда была сильней! Студеная вода утолила ее и придала сил».
Я отложил документ. Мне тоже захотелось пить, и я вышел в коридор. В комнате Клавы горел свет. Транзистор уже перекочевал с подоконника к Сене на колени и тихо мурлыкал. Окно все еще было открыто, и комната гудела от гнуса. Я показал ему, что хочу пить. Он отставил транзистор и взял в руки початую бутылку коньяка:
— Вообще-то я на тебя не рассчитывал!
Я отрицательно покачал головой.
— Что, уже сушняк начался? — сразу повеселел Сеня и показал на ведро с водой возле тумбочки.
Только теперь я обратил внимание, что на тумбочке стоит электроплитка и весь угол комнаты приспособлен под маленькую кухоньку. Я взял кружку с полки над плиткой и зачерпнул воды.
Сеня опять погрузился в музыку. Я тихо вышел.
В своей комнате я поставил кружку на тумбочку рядом с документом, который читал. Не заметив, что на него попало несколько капель, я завалился в кровать.
Когда я вернулся к чтению, с полей на меня смотрела жирная чернильная клякса. Я повертел документ в руках и только тут заметил пометки на полях. Сделаны они были как будто простым карандашом, но когда я их слегка послюнявил, они превратились в синие чернила.
«Химический карандаш! — понял я. — Интересно, кто и что здесь отмечал!»
Чернильная капля расплылась напротив упоминания о голубой воде со странной пыльцой. Я пожал плечами и продолжил чтение: