Страница 81 из 91
Глава 16
Москва. 18 августа 1991 года.
Александр Никанорович Смирнов с мрачным видом сидел в террасе в саду на своей даче. Настроение у него было как и все последние дни из рук вон плохое. Недавно он давал интервью в котором прямо сказал, что в стране готовится правый, сталинисткий переворот! И,что необходимо срочно принимать меры для его предотвращения, пока не стало совсем поздно. И,что? А ничего. Вернее случилось то,что только укрепило его в этих убеждениях. Мерзавцы из ЦРК взяли и исключили его из партии! Вот так просто, взяли и исключили. Его ещё год с небольшим назад бывшим практически всесильным членом Политбюро. Человеком перед которым эти мелкие твари из ЦРК только бы мели хвостами и заискивающе заглядывали бы в глаза! Для них он был практически небожителем. Одним из тех чьи портреты несли на демонстрациях.
Для Смирнова вся эта партия давно стала пустым местом. Понимал он,что доживает она последние дни, что членство в ней уже пустой звук, но всё же... Вот так просто исключить из КПСС человека приближённого к Горбачёву, это говорило о многом. Похоже, что и дни Михаила Сергеевича были сочтены. Ведь как — ни как он был членом Президентского Совета. И в его кабинете по — прежнему стоял телефон- вертушка с гербом Советского Союза. А эти твари не испугались. Взяли и выкинули его из партии как нашкодившего кота с кровати. Мерзавцы. А Горбачёву хоть бы хны. Прохлаждается в своём Форосе. Как Никита тогда в Пицунде. Прохлаждается и не понимает, что над его головой собираются тёмные тучи. Из которых вот, вот молния выскочит, да и долбанёт его прямо по лысине. Прямо в его метку.
Смирнов вспомнил морду Долгова нынешнего председателя ЦРК (даже не председателя, а так — исполняющего обязанности) и его лицо скривилось так, когда укусишь кислое яблоко. Года полтора назад он в случае чего растёр бы этого Долгова в мелкий порошок. Он хорошо помнил его. Мелкий функционер — партократ, вообразивший о себе невесть что. Такой конечно с радостью нагадит бывшему небожителю, раз представилась такая возможность. Прикрываясь этой своей ортодоксией и борьбой за чистоту партийных рядов. Но вообще -то тревожный, очень тревожный звоночек. Похоже, что эти мерзавцы из партийной разведки действительно,что -то задумали.
Смирнов встречался с Горбачёвым накануне его отъезда в Форос. Шёл с намерением сказать ему, что не время сейчас уходить в отпуск, что на кону сейчас всё, что в любой может грянуть буря, а вошёл в его кабинет и увидел, пожилого, полностью поседевшего, серого от усталости человека и понял. Всё. Некому говорить ему такие его слова. Выдохся Михаил Сергеевич. Кончились у него силы. Представил себе на миг красномордого Ельцина, и понял,что в случае чего отдаст Горбачёв власть в руки этой банде. Отдаст и ничего у него не дрогнет. Выгорел он. И впервые Смирнов испытал нечто вроде жалости к своему патрону. Всё -таки ведь именно благодаря именно ему, он сумел побывать на самой вершине партийного Олимпа. Поучаствовать в деяниях исторического масштаба. Стать заметным для истории. Остаётся надеяться,что потомки верно оценят его деяния (как по Александру Никаноровичу, утешение весьма слабое).
Горбачёв укатил в свой Форос, а Смирнов остался в Москве собирать разные слухи да сплетни. Видел он как эмиссары оставшегося на партийном хозяйстве Пуго, зашныряли по регионам, хотел предупредить об этом Горбачёва, да подумав, махнул рукой. Михаилу Сергеевичу сейчас, что говори, что не говори. После того, что случилось на пленуме ЦК, он прекрасно понимает, что его авторитет у партийных функционеров упал почти до нуля, а среди рядовых членов партии и того больше. Понимает и уже почти смирился с этим. Что ему остаётся делать? Да практически ничего. Сидеть у себя в Форосе и ждать неминуемой развязки.
Партия. С ней, как ни крути, но связана почти вся жизнь Александра Никаноровича. Вступал он в неё на фронте, под городом Холмом в сорок втором году, будучи командиром взвода. Тогда всё просто было. «Вперёд за Родину!», «Вперёд за дело Ленина — Сталина!». Вот так и вступил он, командир взвода, в ряды ВКПб. Тогда на фронте многие вступали. Только вот партийную карьеру потом сделали единицы.
Но Александр Никанорович ещё до войны присматривался к партийным начальникам. Видел, что жизнь они ведут вполне сытую, носят кожаные плащи, ходят с кожаными портфелями. Ему как и они захотелось выбиться из вечной нищеты, захотелось стать, пусть мелким, но начальником.
Правда в тридцать седьмом — тридцать восьмом годах и они хлебнули лиха. В том районе, в котором жил Александр Никанорович, весь райком почти в полном составе арестовали. Потом в местной газете долго полоскали «троцкистко — бухаринскую банду Минина» (такую фамилию носил первый секретарь райкома ВКПб, насколько его помнил Смирнов, высокий статный мужик в военной форме, которая кстати ему очень шла). Уже потом занимаясь реабилитаций жертв сталинских репрессий, узнал Александр Никанорович, что выжил этот Минин. Десяткой отделался. Ничего не подписал не смотря на пытки. Отбывал на Колыме. Потом по отбытия срока жил в Магадане. В 1956 году, после доклада Хрущёва, вернулся на «материк» хлопотать о своей судебной и партийной реабилитации. Добился их. Умер где -то в Ленинграде, где -то в конце семидесятых.
Вот долго потом Александр Никанорович думал об этом самом Минине. Вот,что ему дала партия которой он так ревностно служил? Сначала — да власть. А потом? А потом НКВД, которое было служкой этой самой партии, а ещё вернее секретаря ЦК товарища Сталина, наградила за всю эту верную службу, товарища Минина пыточными застенками. И хотя он ничего не подписал, не признал себя ни в чём виновным, всё равно «тройка» наградила его «десяткой». Даже суда нормального не провели, так как понимали, что на любом нормальном суде все те обвинения которые ему предъявили любому здравомыслящему человеку, полным вздором покажутся. И всё равно пройдя колымские лагеря, ссылку в Магадан, этот самый Минин первым делом завёл речь о своей партийной реабилитации! И это после того, как партия и лично её вождь товарищ Сталин, так обошлись со своим верным слугой! Нет, не понимал, решительно не понимал этих людей Смирнов. Он бы после такого затаил злобу на партию (а он и затаил, только по другому поводу — коллективизации и голода простить им не мог), а он — нет. Первым делом начал хлопотать о своём восстановлении в рядах.