Страница 60 из 73
— Что хоть за станица такая, дядя?
— Сведения скудные. Около трех десятков дворов, а прямо через реку уже Манчжурия. Судя по всему, крестный твой сейчас там и несет службу, думаю, что к учебной команде приписан.
— Так нам теперь в Лончаково путь держать?
— Не нам, а тебе, — поправил дядька. — Вот проходное свидетельство на следование к месту водворения, с отметкой о временном довольствии в пути. Бумага на оружие у тебя уже имеется?
— Угу, Меркулов недавно принес.
— Я еще Шестакова просил выправить ее на твои трофеи. С этими бумагами сможешь идти по почтовому тракту, останавливаться при станциях, проситься к обозам и пользоваться казенной перевозкой, коли оказия случится.
Он задумался и ткнул пальцем в листок.
— Запоминай. Я тут расписал, но все равно слушай. Из Владивостока до Раздольного. Потом до Никольского. Дальше к Камню-Рыболову. У Камня надо смотреть по воде. Если Ханка вскрылась, переправляешься через озеро к Сунгаче, дальше вниз к Буссе и по Уссури до Лончаково. Лист гляди этот не теряй.
— Сколько дней ходу?
— По хорошей дороге говорят, за две недели добраться можно. Но сейчас весна, распутица. Где-нибудь застрянешь, и все. Я бы настраивался недели на три. На станциях тебе должны отпускать хлеб, крупу, соль, где возможно, кормить из общего котла. Разносолов не будет, но с голоду не помрешь. На станциях тоже казаки в основном, подкинут, если что чего пожевать.
Он помолчал, потом достал из-за пазухи запечатанный сургучом конверт.
— И вот еще, тут рапорт от капитана «Костромы» Петра Алексеевича Шестакова. Как в станицу доберешься, отдашь атаману.
— А что в рапорте, дядь?
— То, чего тебе самому о себе говорить негоже, но атаману знать стоит. Твой путь от Сагалло, все, что на «Костроме» было. Благодарности от капитана и от меня тоже.
Он выложил на нары небольшой кожаный кошель.
— Тут пятьдесят рублей. Серебром больше, но и кредитные билеты есть. Не Бог весть какое богатство, но на дорогу и первое время хватить должно. Попусту не транжирь. Не знаю, когда еще смогу деньгами помочь. Главное, на постоялых дворах в карты не садись и в дела со всякими прохиндеями не влезай.
— Добре, дядя. Как заработаю, так сразу верну…
— Цыц, дурень! — он поднял ладонь. — Еще не хватало, угомонись, не чужие люди.
— Спасибо, дядь. Ты дальше куда собрался?
— Я пока во Владивостоке остаюсь, дел тут надолго хватит. А ты, когда до Лончаково доберешься, то в станичном правлении справишься, где ближайшая почтово-телеграфная контора. Оттуда отправишь телеграмму. Текст такой: «Прибыл, жив и здоров, крестного нашел». Запомни, отправить нужно будет в Хабаровку, до востребования, Ивану Сергеевичу Назарову.
Я кивнул, повторил адрес и имя получателя.
— Добре! И, Андрей, про службу мою никому ни слова, про уговор-то наш помнишь?
— Помню, дядя, не переживай!
— Хорошо. Как время придет, я тебя найду, а пока учись, приглядывайся к людям и к местности. Ты на самой границе будешь, для нашего дела это пригодится.
Утро началось с бумагомарательства. С урядником и дядькой мы пошли к тому самому писарю. Но теперь, увидев дядьку в мундире, он стал куда вежливее, чем прежде. Хамоватость испарилась, будто ее и не было, и бумаги выправил быстро, не задавая лишних вопросов. Дядя Аркадий удалился, сказавшись, что будет ждать у обоза, а мне предстояло собраться.
Шинель, что давали мне во время плавания, я сдал кладовщику «Костромы». В одной черкеске далеко не уедешь, легкая слишком, а тут весна как ни-крути. Надо было что-то решить с этим делом.
В бараке меня поджидал Егор. Я отдал ему бешмет, который одалживал на время плавания.
— Спаси Христос, Егор. Выручил ты меня.
— Да ладно тебе, ерунда какая, — улыбнулся он. — И еще, Абиссинец, мы тут от Меркулова прознали, что ты больно далеко ехать собрался.
— На Уссури, в Лончаково, то не ближний свет, ты прав, а чего? — спросил я.
— Чего-чего. Ты на себя погляди. Как в дорогу в таком виде ехать?
Из-за его спины выглянул улыбающийся Саня Моренченко и Иван. Сашка шагнул вперед и сунул мне старую солдатскую шинель с заплаткой на локте, а Иван протянул холщовую торбу, от которой пахло съестным.
— Это чего, братцы? — спросил я, хотя и так уже все понял.
— Харчи, Андрюха, — сказал Иван. — Сухари, крупа, шмат сала, соль, да чай завернули. Приварок в дороге лишним не будет.
— Благодарствую, удружили, но у меня же бумага есть, довольствие положено.
— Ой, а то ты не знаешь, как оно бывает, — отрезал Егор. — На бумагу шибко не надейся.
От такой заботы на душе потеплело, даже немного неловко стало.
Фадей Лукич подошел и протянул чесанки, такие шерстяные носки, и рукавицы.
— Береги ноги, Андрей, — улыбнулся старый лошадник.
— Благодарствую, Фадей Лукич.
— За Беркута не переживай. Все у него будет хорошо. Заметил я, как ты к нему всем сердцем прикипел. Постараюсь, чтобы к доброму хозяину конь попал.
Валерка-матрос, улыбаясь, протянул кисет с табаком.
— Знаю, сам табачком не балуешься, но глядишь, обменяешь в дороге на что. Спасибо тебе за науку, Абиссинец, — сказал он и хлопнул меня по плечу.
— Благодарствую, Валера. Береги голову.
Подарки я уложил в ранец. С патронами и прочим добром он стал весить уже ощутимо. Кобуру с револьвером капитана Деверо пристроил на пояс, накинул подаренную шинель и собрался было выходить, когда появился Меркулов.
— Ну что, Громов, в дорогу?
— Пора, Савва Игнатьевич.
Он улыбнулся и протянул мне складной нож с костяными накладками на рукояти.
— На вот, держи на память, даст Бог, свидимся.
— Благодарствую, Савва Игнатьевич.
— Ангела хранителя тебе в дорогу, Андрей.
Урядник перекрестил меня, я простился с нашими и вышел из барака. Нужно было спешить к обозу, на который меня должен был посадить дядя.
У места сбора стояли две груженые подводы. Неподалеку ждал и Аркадий Игнатьевич Громов.
— Гляжу, снарядили тебя в дорогу, Андрей.
— Есть такое. Казаки с «Костромы» вот поделились.
Он крепко обнял меня, по-отечески. Отступил на шаг, оглядел.
— Ангела хранителя в дорогу, племянник.
— Спаси Христос, дядя.