Страница 61 из 73
Обоз был небольшой, всего две телеги. На подводах лежали деревянные ящики и мешки, прикрытые рогожей. При каждой подводе имелся свой возничий. Передней правил Захар Никифорыч Лычагин, сухой жилистый мужик лет сорока пяти, с редкой проседью в бороде и усталыми глазами. Под рогожей у него я приметил ружье. Вторую вел Матвей Корнеич Рябов, он немного помоложе, рыжеватый и круглоплечий. Рябов улыбался чаще, все норовил подшутить и с виду казался эдаким балагуром.
Еще была семейная пара переселенцев, оба лет сорока или немного старше, одетые вполне прилично: фельдшер Никита Дмитриевич Никитин и жена его Ольга Ивановна. Трое попутчиков смахивали на работяг. Впереди держался казак на крепком гнедом мерине. Он должен был сопровождать нас и казенный груз. Вместе со мной выходило девять человек.
Первая подвода тронулась, а за ней и вторая. Казак на мерине пошел впереди, и наш обоз стал выбираться к почтовому тракту.
Поначалу дорога шла в горку. Уклон был небольшой, но из-за весенней грязи лошадям приходилось тяжело. Захар Никифорыч почти сразу спрыгнул с облучка и пошел рядом, придерживая лошадку под уздцы, когда копыта начали проскальзывать. Матвей на второй подводе негромко хаял грязь и все пытался шутковать. Все спешились, на телеге осталась сидеть только Ольга Ивановна.
По тракту ездили часто, об этом говорила колея, и многочисленные следы копыт. Местами по обочинам лежал снег. Тракт тянулся между черными сопками, с редкими пятнами зелени на южных склонах. Во влажном воздухе стоял запах хвои и мокрой земли. Природа медленно, но, верно, просыпалась после зимы.
Казак придержал мерина и поравнялся со мной. На вид ему было около тридцати, может, чуть больше. Лицо смуглое, борода коротко стрижена. На папахе из черного смушка желтое суконное донце. Под кавалерийской шинелью угадывался темно-зеленый, почти черный мундир с петлицами Амурского войска. Из-под полы выглядывали шаровары с желтым лампасом, заправленные в сапоги. Шашка висела на левом боку, ножны у устья перехвачены сыромятным ремешком, чтобы не болтались и не звенели. За спиной висела укороченная казачья берданка. На поясном ремне патронташ и кисет.
— Кубанец, что ли? — спросил он, оглядев меня.
— Кубанец, дядька. Андрей Громов, со станицы Червленой.
— Далече тебя занесло, Андрей, — усмехнулся он. — Поправко я, Виталий Андреевич. Из казаков Амурского казачьего войска, состоящий в Платоно-Александровском станичном округе, проживаю в станице Платоно-Александровской.
— Здрав будь, Виталий Андреевич, — ответил я. — А лампасы что, у всех тут желтые?
— У всех. Это нам еще от забайкальцев перешло.
Он достал короткую трубку, не торопясь набил ее табаком и закурил.
— А сами вы по какой надобности тут? — спросил я.
— Обыкновенно. Велено казенный груз, что на «Костроме» пришел, сопроводить. Ну и людей до места довести, — он мотнул головой в сторону передней подводы. — Никитины в Никольское едут, а оттуда к изыскательской партии, что по будущей чугунке стоит. Там люди инженера Вяземского. Дело большое делают, выбирают, где железная дорога от Уссури до Владивостока пройдет. Народу всякого хватает, а фельдшера толкового днем с огнем не сыщешь. Вот их и выписали из России.
Я посмотрел на Никитиных. Оба сидели молча, уже изрядно устав от дороги.
— Тверские они, — тихо сказал Поправко, заметив мой взгляд. — Дочка у них была, восьми годочков. Прошлым летом от холеры померла. Вот и решили в переселенцы податься.
— А остальные? — спросил я, кивнув на троицу впереди.
— Мужики до Раздольного идут, не дальше. Артель плотницкая, с Рязани. На станции будут бараки рубить да конюшню расширять. Все для той же изыскательской партии и под почтовое сообщение. Лес там хороший, кедр да лиственница, вот только рук не хватает. До осени, вроде, работу обещали. Рубль сорок в день на брата, да еще казенный харч. Деньги большие, у себя в Рязани таких в век не заработать.
Поправко затянулся, выпустил дым и покосился на меня.
— А ты, Андрей, далеко ли собрался?
— Далеко. На Уссури, до Лончаково. Крестный у меня там, Кравцов Степан Анисимович. Может, слыхал?
Поправко приподнял бровь.
— Степана-то Кравцова? Слыхал, как не слыхать. Ты его крестник, выходит?
— Так и есть.
— А дорогу знаешь?
— Сначала до Раздольного, потом на Никольское, Камень-Рыболов. Дальше по воде через Ханку, по Сунгаче выйти на Уссури, а там до Лончаково.
Поправко вынул трубку изо рта и пожевал губами.
— До Камня-Рыболова ты, может, и дойдешь. А дальше?
— В каком смысле дальше?
— В прямом. На Ханке ведь еще навигация не открыта. Озеро только к концу апреля, даст Бог, вскроется нормально. А ты все это время где куковать собрался? В Камне?
Я задумался.
— Деньги у меня есть.
— Деньги — это хорошо. А потом за ночлег отдал, за харч отдал, за баню, и гол как сокол. Там в это время в три шкуры дерут, деваться-то людям все равно некуда.
Он выпустил клуб дыма и добавил:
— Гляди, Платоно-Александровская от Камня-Рыболова верст тридцать будет. Пойдешь со мной, коли хочешь. Поживешь у меня недели две, а как вода пойдет, прям с нашей станицы и двинешься. С открытием навигации купеческие катера почитай каждую неделю к нам заходят. Мену ведут, а опосля по Ханке в Турьев Рог идут и уже оттуда, в сторону Хабаровки по Сунгачи и Уссури, аккурат через Лончаково.
— Не помешаю?
— Сдурел что ли? Угол найдем.
— Благодарствую, Виталий Андреевич.
До Раздольного, по словам Поправко, было около ста верст. Если все пойдет по плану, дорога займет дня три, а там, как Бог даст.
К вечеру одолели верст двадцать. Солнце начало садиться за сопку, сразу потянуло холодком. Поправко придержал мерина и кивнул вперед.
— Встанем на ночь на Чикаловской заимке, при почтовой станции. Смотритель там забайкалец, еще с батей моим служил.
Скоро мы добрались до обычной избы-пятистенка, с пристроенной конюшней и большим навесом. У ворот торчал шест с прибитой жестяной табличкой. Раньше на ней, похоже, обозначался номер версты, теперь же видна была одна ржавчина.
Смотритель вышел на крыльцо в полушубке, накинутом на плечи. Оглядел обоз, признал Поправко и махнул рукой.
— Здорово были, Виталий, Захар, Матвей! Снова ко мне? Заводите, мест нынче на всех хватит, проезжих немного, покуда грязюка такая.