Страница 37 из 73
— Тогда сверимся с тем, что имеем. Утром пятого февраля сего года, несмотря на устные договоренности Николая Ивановича Ашинова с местным султанатом, французы обстреляли форт «Новая Москва». Затем высадили десант, и поселению пришел конец. Погибшие были с обеих сторон. Пятнадцать человек, оказавших наибольшее сопротивление, приговорили к смертной казни и заточили в кубрике канонерки «Метеор». Потом смертникам удалось захватить корабль и принудить команду высадить их ночью. На берегу десять казаков и гражданский Домбровский отделились и двинули вдоль побережья, где вскоре были расстреляны французами. А ваша группа из четырех казаков и доктора Лапшина, договорившись с местными, прибыла в Аден.
Дядя немного помолчал, задумавшись, после чего спросил:
— Все верно? Ничего не упустил?
— Алексей Бурлаков, — произнес Чугунов, — с нами был, но на пути в Аден погиб в стычке с пиратами.
— Ясно, — вздохнул дядя.
— И Домбровский живой остался. Не убивали его французы, кажись, как-то договориться смог, — добавил я.
— А вот это странно, про него я не знал. По информации, что прошла при задержании, было ожесточенное сопротивление. В результате боя с подразделением французской армии все разбойники были убиты. Ничего не путаешь, Андрей?
— Да что ты, Аркадий Игнатьевич, — влез Чугунов, — мы же с борта самбука видели, как десяток казаков расстреляли на месте, а Домбровский в стороне отсиделся, паскуда. Он ведь и подбил наших, чтобы не дожидаться, а уходить.
— Та-ак, это тоже проверить надо, — сказал дядя.
— А ты, Аркадий Игнатьевич, откуда так хорошо знаешь обо всем этом?
— Все, что сейчас от меня услышите, дальше вас уйти не должно, — сказал дядька, посмотрев на урядника и, дождавшись его кивка, продолжил. — С этой минуты для вас я Исмаил, торговый агент Добровольного флота. Так оно, собственно, и есть. Отвечаю за бункеровку углем наших судов в Адене. А в остальном работаю на военное ведомство. Думаю, так стало понятнее, Федор Николаевич?
— Понятнее некуда, Исмаил, — сказал Чугунов.
— Теперь другой вопрос. — Он заговорил тише. — Из Обока телеграфировали, что канонерка «Каприкорн» взяла курс на Аден и в ближайшее время будет в порту. И вот тут-то у меня не сходится. Гнать боевой корабль в Аден затем, чтобы взять четырех бежавших казаков и доктора? Слишком много чести для вас, не находите, Федор Николаевич?
Чугунов расправил усы, глянул на меня, потом перевел взгляд на Аркадия Игнатьевича.
— Имеется одна догадка, — сказал он наконец. — Когда ты описывал, что случилось, то сказал про устные договоренности Ашинова с местным султаном на размещение Новой Москвы в тех землях.
Дядя чуть прищурился.
— Ну да. Ведь французы договор подписали еще семь лет назад.
— Угу, — промычал Чугунов, — так да не так, Аркадий Игнатьевич. Дело в том, что и у Ашинова были бумаги, султаном тамошним подписанные. Не только лишь по устной договоренности он все это затеял.
— Погодь, Федор Николаич. Ежели бы был заключен настоящий договор, то о нем бы и дипломаты наши знали, и дело совсем иначе повернулось тогда. А о бумаге такой никто не слыхивал. Выходит, действовал Ашинов там как обычный разбойник, захвативший земли, да еще и именем Его Величества прикрывающийся. Потому-то от него и открестились все, чтобы не портить отношения с Парижем. Только вот не пойму, зачем французам было так жестко расстреливать казаков на берегу близ Обока, да еще и за вами отправлять военный корабль сюда. О том, как они узнали про Аден, и вовсе молчу.
— Думаю, Исмаил, разгадка находится вот в этой бумаге.
С этими словами урядник вытащил из-за пазухи вощеную обложку офицерского удостоверения и положил ее на стол.
— Это что еще? — спросил дядя.
— Бумага, из-за которой все, как понимаю, и завертелось, — ответил Чугунов.
— Так, удостоверение капитана Деверо, — произнес он, негромко разворачивая документ. — Вряд ли бы из-за этого они канонерку в Аден погнали.
— А ты внутри погляди.
Дядя достал желтый, затертый лист, расправил его и поднес ближе к свету. Он сосредоточенно перечитывал бумагу, и, кажется, не один раз.
— Откуда это у вас? — спросил дядя, не поднимая головы. — Хотя теперь и неважно. Бумагу оставлю у себя, надо будет с ней прояснить.
Чугунов подался вперед.
— Что тут прояснять, Исмаил? Тут и так понятно, что наших положили ни за понюшку табаку, а теперь хотят скандала избежать, оставив все как есть. Вот и носятся бесноватые за этим куском бумаги.
Аркадий Игнатьевич посмотрел на него и спокойно продолжил:
— Николаич, не все так просто, как ты думаешь. Идет большая игра не только здесь, на Ближнем Востоке, но и в Индокитае, на Дальнем Востоке, на Балканах. Тут французы, англичане, немцы, даже итальянцы. Все в такой змеиный клубок собрались, что без бутылки не разберешься. А вот эта бумага, по всему видать, французам как кость в горле. И ты прав в своих догадках: именно из-за нее за вами теперь будут гоняться все, кто о ней знает.
— То есть французы не одни на нас зуб точат? — спросил я.
Дядька посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Чугунова.
— Больше, братцы, поведать не могу. Знания те вам покуда и не нужны, вы уж поверьте, — сказал он, убирая документ за пазуху. — Значит так, я справлю вам документы, и вы пойдете на Одессу в составе группы наших миссионеров из Индии. Они уже тут, в порту, и ждут, когда «Москва» в Аден прибудет.
— А «Каприкорн»? — спросил я.
— Вам надо лишь не высовываться покуда, да на глаза не попадаться тем французам, кто вас опознать сможет, ежели они все-таки появятся тут.
— Где встречаемся?
— Завтра после полудня, как муэдзин начнет звать на молитву, выйдете из харчевни Юсуфа. Меня увидите и пойдете следом, держитесь шагах в десяти, только не приближайтесь близко. Вдвоем приходите, своим обо мне покуда ни слова. Одежду и документы я вам справлю. Сейчас дорогу сами найти сумеете?
— Найдем, — ответил я.
— Добре! Первым выйду я, а вы еще с полчаса посидите, кофе попейте, поговорите.
Он поднялся, натягивая повязку на лицо.
— И еще, Федор Николаевич, — добавил он, подойдя к выходу. — Бумагу забрал не затем, чтобы спрятать. Сначала проверить нужно, понять, почему о ней было неизвестно. Больно уж она расклад случившегося в Сагалло меняет.
Чугунов посмотрел исподлобья и кивнул.
— Гляди, Исмаил, за нее люди полегли.
— Знаю, — вздохнул дядя. — Один из них мой родной брат…
После этих слов он пригнулся и исчез за пыльной занавеской.