Страница 6 из 63
— Ну, теперь я спокоен, — произнес Юлий, тяжело вздохнув, — теперь мы всех победим. Вся команда в сборе. Хотя мне в последнее время кажется, что в компании вас и Эрика я становлюсь тем, от кого мне бабушка всегда говорила держаться подальше, намекая, что они меня могут научить плохому…
— Не надо нам приписывать собственные достижения, — перебила его Зоя Саввична и, как обычно, резко тронулась с места. — Учись, Юлик, нести ответственность, на это способен даже мой кот. Когда он съедает всю колбасу с бутербродов, пока я наливаю себе кофе, то не прячется, а остается на месте, смиренно повесив голову.
— Кстати, как поживает мой крестник — Бегемот? — спросил Юлий.
— Становится под стать своей кличке.
— Такой же хитрый и смышлёный, как у Булгакова? — уточнил бывший опер Царьков, наполняя салон автомобиля перегаром.
— Такой же огромный и толстый, как Бегемот, — рассмеялась Зоя Саввична.
— Кстати, с кем вы его оставили?
После того, как Эрик и Юлий познакомились с Зоей Саввичной поближе и узнали о ее трагедии — пропаже без вести дочери и зятя десять лет назад, она перестала делать вид, что ее дети живы, и говорить о них в настоящем времени.
Друзья медленно, но непреклонно заставили осознать свою потерю и принять реальность.
— Попробуй его с кем-то оставить, — хмыкнула женщина. — Взяла с собой. Он будет жить с полковником в твоем миленьком деревенском доме, в лабораторию его взять не разрешат, я узнавала.
Когда они проезжали мимо торгового центра, из окна затонированной девятки Юлий увидел, как Тома села за стол уличного кафе под огромный зонт и, что-то читая в телефоне, потягивала свой бодрящий напиток. Девушка понравилась Юлию, и он вдруг подумал, что будет очень расстроен, если шпионом окажется она.
Москва, 1896
Супруги Кандинские
Анна Филипповна сидела в экипаже и осторожно поглядывала в сторону супруга. Они были женаты уже четыре года, и она отмечала, как Василий Васильевич все больше отстранялся от нее. Вот и сейчас он сидел полностью погруженный в свои мысли.
— Что с вами? — спросила она осторожно, не понимая, можно ли ей заговорить с ним. Хотя они и были кузенами и знали друг друга с детства, но сохраняли в отношениях трепетную деликатность.
— Знаешь, Аннушка, я живу не свою жизнь, — немного подумав, ответил ей Василий.
— Что ты говоришь? — возразила тут же Анна. — Ты директор московской типографии Кушнерёва, надо сказать, одной из самых крупных в стране, а также… — она хотела продолжить, но он не дал ей договорить.
— Мне тридцать, я сижу за этими бумажками и понимаю, что обманулся. Я шел туда, куда мне говорили идти ты, отец, общество. По вашему мнению, изучая право и экономику, я непременно должен был преуспеть, и даже мой демарш, когда я на время бросил университет и уехал в этнографическую экспедицию в Вологодскую губернию, ничего не дал, меня снова вернули на прежний, правильный путь.
— Так что в этом не так? — не понимала Анна и вдруг во взгляде мужа прочла, что своим вопросом и искренним недоумением еще больше отдалилась от супруга.
— А я не хочу преуспевать, я хочу быть счастливым, — ответил ей Василий зло. — А я несчастен, глубоко несчастен. Очень точно я это понял сегодня.
Анна хотела спросить, что же произошло сегодня, но, подумав, промолчала.
— Я был на выставке импрессионистов, — продолжил Василий, видимо, ему и самому хотелось высказаться. — Среди прочих чудесных картин я встал напротив одной и долго, очень долго не мог отвести от нее взгляд. Это была картина Клода Моне «Стог сена». Ты знаешь, смутно чувствовалось мне, что в этой картине нет предмета. С удивлением и смущением замечал я, однако, что картина эта волнует и покоряет меня полностью. Она проникла в меня и так врезалась в мою память, что стоит сейчас перед глазами, точная до мельчайших подробностей. Человек, который создал ее, не просто расписал холст, он подарил ее миру, на века. Пройдут столетия, его уже и не будет на этом свете, а то, что он принес в этот мир откуда-то из другого измерения, будет жить и очаровывать людей. Более того, сегодня я явственно ощутил, как от картин, настоящих картин исходит необъяснимая музыка, я слышал ее. Она лечит, бередит сознание, осветляет мысли, а главное, она дает человеку почувствовать, каждому человеку, понимаешь, что он один единственный на этом свете и второго такого просто нет и никогда не будет. Это открытие страшно и прекрасно одновременно. А я? Что я? Что я оставлю здесь на земле после себя?
Вопрос прозвучал неожиданно, потому как Анна была уверенна, что Василий разговаривает сам с собой. Она не знала, какой ответ сейчас успокоит супруга и словно онемела. Положение спасло то, что они уже подъехали к Большому театру. Он празднично светился, приглашая зайти внутрь, и потому все эти грустные рассуждения здесь казались лишними и почти бредовыми.
Супруги Кандинские молча прошли на свои места, словно пытаясь забыть неприятный разговор. В Большом сегодня давали премьеру, оперу Рихарда Вагнера «Лоэнгрин».
Во время представления Анна то и дело поглядывала в сторону супруга и вновь его не узнавала. Василий, и ранее любивший оперы, теперь же был погружен в нее полностью, и когда прозвучали аплодисменты и зал в порыве встал, чествуя артистов, он продолжил сидеть, точно пораженный молнией.
До самого дома супруг был безмолвен и ответил ей лишь на один вопрос о том, понравилась ли ему опера.
— Это было осуществление моей сказочной Москвы.
Наутро, уволившись из типографии, Василий Кандинский, оставив супругу вместе с его старой жизнью в Москве, уедет сначала в Санкт-Петербург учиться живописи у Антона Ашбе, а в 1900 году в Мюнхенскую академию художеств. Убежденный в душе, что он тоже рожден для чего-то большого, как Моне и Вагнер.