Страница 48 из 63
Глава 17
Я не замечаю, как моя книга рождается. Я не пишу определенное количество авторских листов, не отрабатываю план: экспозиция, завязка, развитие, кульминация, развязка. Я просто рассказываю историю.
Однажды моя дочь сказала: «Ты пересказываешь фильм интереснее, чем сам фильм». Наверное, в этом и кроется секрет. Автор — просто хороший рассказчик. Знаете, у меня была подруга, она так смешно рассказывала, что мы от хохота катались по полу, держась за животы. Но как только кто-то брался ее шутку пересказывать, выходило уже не так смешно. Интересно, страшно, с юмором, рассказать историю — вот в чем главный талант автора.
Иногда люди предлагают авторам сотрудничество: «Давай я тебе идею, а ты ее напишешь». Нет. Идей на самом деле тысячи, а вот рассказать ее так, чтоб это было интересно, могут не все.
О писательстве
— Я росла в семье художников, — начала рассказывать Тома. Девушка сидела на полу и вытирала слезы и сопли ладонью, что так расходилось с ее образом Барби, в который уже все поверили.
У Эрика же, напротив, в ее образе все сложилось, все встало на свои места. Вот только сейчас он увидел логический, а не искусственно созданный образ девушки.
— Хотя их трудно было назвать художниками. Скажу так, неудачники, которые просто сдались и стали опускаться на дно, прихватив с собой по недоразумению родившуюся у них дочь. Сколько себя помню, вокруг меня всегда были картины, книги о художниках и их шедеврах и пустые бутылки. Я была предоставлена сама себе, пока моя драгоценная мамочка в периоды редкого просветления не заметила перерисованную мной картину. На обоях, остатками масляной краски, отец их собирался выкинуть, а я подобрала. Маленькая Тома перерисовала Шишкина «Утро в сосновом лесу». Просто так, потому что обои были старые и ободранные, а мне хотелось красоты и уюта. А вы вот знали, что эта картина была написана в соавторстве, основную картину написал Шишкин, а медведей Савицкий. Потому что Шишкин не умел так хорошо рисовать животных, а вот его соавтор, напротив, был в этом специалист.
— Конечно, — ответил ей Эрик, — я знаю даже то, что картину называют часто «Три медведя», но сейчас там их четыре, потому что Савицкому показалась незавершенной композиция из медведицы и двух медвежат, и он дописал третьего медвежонка. Но при чем тут это?
— При том, — сказала Тамара, полностью успокоившись, — что каждый художник силен в чем-то своем, а я оказалась универсалом. Даже не знаю, почему, что-то внутренне, наверное, вложенное еще господом на небе позволяло мне хорошо писать и людей, и животных, и море, и лес. Я перенесла ту картину на обои по памяти, расширив полотно дальше в стиле Шишкина и Савицкого. Нарисовала лес, полный других зверей — лис, зайцев, оленей. Как потом сказала мама, такую выдержанную композицию по всей длине комнаты она еще никогда не видела. Она была в шоке и в восторге одновременно. Ведь меня этому никто не учил. К слову, я тоже была на седьмом небе от счастья, меня наконец заметили, но радость моя была недолгой. Сначала я, маленькая девочка, не понимала, почему вдруг меня заставляют копировать другие картины, а не рисовать новые. Но все оказалось очень прозаично.
— Ты подделывала картины? — предположил Эрик.
— Да, — кивнула Тома. — Мама с папой разглядели мой талант идеального копировщика и воспользовались этим немедленно. Всей схемы я, конечно, не знала, просто перерисовывала, в основном абстракционистов. Не знаю, почему выбор пал именно на них, возможно, те, кому они картины продавали, имели соответствующих покупателей, любителей именно такой живописи. Как я потом узнала, уже взрослой запросив протоколы судебных заседаний, так можно. Оказалось, мои подделки находили даже в музеях вместо подлинников. В основном их дарили меценаты, они были уверены, что жертвуют именно подлинники. Слишком хорошие получились подделки, — усмехнулась Тома. — Там, если бы не случайность, их бы еще долго не разоблачили. Вы бы знали, каково было удивление следователя, когда он понял, что картины рисовали не мои родители, а маленькая девочка.
— А при чем тут Островский? — спросил Юлий. — Это он картинами торговал?
— Нет, — ответила Тома, — он тогда был студентом химико-фармацевтического университета, куда ему до картин. Мама называла его просто доктором, для меня же этот человек был моим личным доктором Зло. Когда приходил он и приносил родителям дрянь, начинался мой ад. Отец обычно просто лежал и часами смотрел в потолок, а мать… та словно бы сходила с ума. Из любящей она превращалась в завистливую стерву. Сначала она орала, что это только благодаря ее генам и чуткому воспитанию я на что-то гожусь. Я не спорила с ней, а наоборот, но потом у нее наступала другая стадия — мать, заламывая руки, кричала о несправедливости мира, потому что талант достался мне, а не ей. Ну а после родительница заставляла меня рисовать, много рисовать, иногда часами без остановки, и если я начинала капризничать, она тыкала в меня обратной стороной кисти, она у нее была заточена как скребок. Это была самая страшная стадия, которая продолжалась вплоть до того, как ее сваливал сон, а он иногда приходил не быстро.
— Отсюда эти твои маленькие шрамы, — поразился Юлий. — Она что, и в лицо тыкала?
— Без разбора, — подтвердила Тамара. — Больше всего порезов, конечно, на руках, потому что я старалась прикрыться ими, но это не всегда получалось.
— Родители умерли в тюрьме? — спросил Эрик.
— Да, — ответила Тамара, — почти сразу. Я узнавала потом, от чего, ведь они не были старыми. Мне ответили, что те самопальные таблетки, что они покупали у доктора Зло, просто разрушили их здоровье. Внутренние органы практически не функционировали. Дурь, которую изготавливал товарищ Островский, не только сводила их с ума, но и заживо разлагала организм.
— И ты решила отомстить, — предположил Эрик.