Страница 39 из 63
Он схватил девушку за руку и повел ее на склад запасников. Надя не произнесла ни слова, она привыкла верить своему учителю во всем и всегда.
Сергей передвигался по складу уверенно, и было видно, что он знает, что делает. Подойдя к самому дальнему стеллажу и поднявшись по стремянке, учитель достал с самой верхней полки картину.
Надежда от усталости присела на стоявший меж стеллажами пыльный стул и стала ждать, когда ей хоть что-то объяснят.
— Ты должна мне помочь, — начал он говорить, попутно вытаскивая картину из рамы, — спрятать ее. Сейчас ты возьмешь, я вот тут скручу тебе, может, складку какую пришьешь к юбке, чтоб незаметно было.
Надежда в ужасе наблюдала за действиями Сергея, ведь она ни разу не видела, чтоб он так неаккуратно обращался с картинами.
— Скручу? Вшить в юбку?.. Вы сошли с ума, я начинаю вас бояться. Остановитесь и все мне объясните! — потребовала девушка.
Сергей остановился, выдохнул и, сев перед Надеждой на какую-то коробку, взял ее руки в свои.
— Надя, — произнес он с придыханием, — ты ведь не случайно Надежда. Вот ты знаешь, я уверен… нет, не так, я верю, что имена нам даются не просто так. Имя как судьба, оно дается единожды, и ты несешь его гордо, стараясь не запятнать. Вот и тебе было дано такое прекрасное имя. Знаешь, что нами движет сейчас всеми? Мной, тобой, Фролом Семеновичем, Таисией Никифоровной, да всеми работниками музея? Что нами движет, когда мы стараемся вывезти картины в эвакуацию, голодая при этом и подвергая себя опасности?
— Преданность делу партии и комсомола, — произнесла Надя неуверенно.
— Нет, — тряхнул головой Сергей, — нами движет надежда. Она единственная не сдается, даже сейчас, когда фашисты уже заняли столько советских городов. Когда наша армия отступает и несет огромные потери. На второй год войны не осталось уже ничего, ни веры, ни любви, только она — надежда. Ею одною живет наш народ. Мы все надеемся, слышишь, уже не клятвенно верим, а надеемся, что произойдет чудо и мы победим врага. Так что имя твое очень подходит для этой миссии. Ты возьмешь картину и дашь человечеству надежду. В городе Райский, что в двадцати километрах отсюда, есть действующая церковь. Вот пойдешь и отдашь этот сверток батюшке, скажешь, что от меня и чтоб он сохранил.
— Вы просто хотите от меня избавиться? Я никуда не пойду, — категорично сказала Надежда. — Почему надо прятать именно эту картину? Вы обманываете меня, чтоб спасти? Не нужно, я буду с вами со всеми здесь, охранять картины до последнего.
Снаряд в этот момент опять прилетел куда-то очень близко, и стены задрожали даже здесь, в хранилище.
— У меня нет времени тебя уговаривать и что-то сочинять, поэтому скажу тебе правду, но помни, чужие секреты бывают очень тяжёлой ношей, а уж секреты, которые могут изменить мир, и вовсе неподъемной. Справишься с такой ответственностью?
— Честное комсомольское, — закивала Надя.
— Один немецкий ученый, Эйнштейн, вывел формулу вечной жизни, — начал Сергей.
— Я читала о нем, — перебила его Надя, — он больше еврей, чем немец. Он тоже против фашизма, но вот о формуле вечной жизни слышу впервые. Это антинаучно, вряд ли бы он так сделал.
— Нам сейчас с тобой не важно, — быстро заговорил Сергей, — кто он по национальности и правда это про вечную жизнь или нет. Потому что если есть хоть один процент вероятности, что это правда, то это страшная вещь. Мир еще не готов к тому, чтоб это открытие было обнародовано. Так считал Эйнштейн, но уничтожить ее не посмел, и тогда он пришел к Василию Кандинскому. Он сказал, что его творчество, как и формула, придуманная ученым, опередили свое время, и попросил художника спрятать ее в одной из своих картин, чтоб пытливые умы будущего смогли бы расшифровать ее когда придет время.
— Это она? — спросила Надежда у Сергея.
— Да.
В это время вновь прогремел взрыв, и с потолка посыпалась штукатурка.
— Торопись, беги! Ты сейчас спасаешь не себя, ты сейчас спасаешь человечество, — быстро закончил Сергей и, всучив девушке сверток, почти силой подталкивал ее к выходу. — Пусть тобой сейчас движет страшная мысль, что будет, если эта картина попадет к немцам.
— Почему вы верите какому-то священнику? — вдруг спросила она его, пряча картину в складках широкой юбки, как и предлагал учитель.
— Это мой брат, — просто ответил он.
— Но вы никогда не говорили, что у вас есть брат, — удивилась Надя.
— Потому что я думал, что у коммуниста не может быть брата священника. Но, знаешь, есть такая старая пословица: как тревога, так до Бога. Она говорит о том, что мы вспоминаем Бога, когда нам плохо. Так же и тут, мы вспоминаем про своих родных, когда у нас проблемы, потому что именно в такие моменты понимаем, что только они примут нас любыми, несмотря на все споры и разногласия. Иди.
Надя постоянно оглядывалась на дверь музея, в которой стоял Сергей, в надежде, что он передумает и пойдет вместе с ней, но, когда она оглянулась последний раз, его там уже не было.
Она тогда еще не знала, что они никогда уже не встретятся. Что первым со штурмовой группой зайдет офицер СС и отправится прямиком в музей, где на тот момент уже никого кроме Сергея не останется. Что немецкий офицер долго будет пытать его, выспрашивая, где картина, пока учитель не умрет.
Не узнает никогда Надя и о том, что, немецкий офицер, кляня себя за излишнее усердие с этим русским, будет сам искать картину Кандинского, но в этот момент в музей попадет бомба, и все будет разрушено и объято пламенем. Сгорит все, в том числе и бедный Сергей, замученный на первом этаже. Офицер же выживет, получив серьезные ранения. Сначала он будет долго лежать в госпитале, а позже, снова попав на фронт, сдастся американцам и уже в мирное время станет работать в секретном отделе контрразведки ФРГ, где его навязчивой идеей будет картина русского художника Василия Кандинского.