Йоль

Я присела рядом, трясущимися руками пытаясь понять, цела ли она. Она дышала, но дыхание было прерывистым, болезненным. Глаза её были полны слёз.

— Что делать? — прошептала я. — Скади, что нам делать?

Она повернула ко мне голову, её пальцы вцепились в мою руку.

— Удержать… его на месте, — выдохнула она. — Я могу до него достучаться… но нужно его держать.

— Твои деревья… корни…

— Нет… — она покачала головой, и по её лицу пробежала судорога. — Здесь слишком мало деревьев… остальные не дотянутся.

Я посмотрела на поляну. Бьёрн лежал неподвижно, из его рта текла кровь. Фенрир — теперь волк — рвал первого охотника, но Мартин уже целился в него из ружья. Крампус снова поворачивался к нам, его глаза горели жаждой мести.

Паника подкатила к горлу. Но Скади сжала мою руку ещё сильнее.

— Элинор, — прошептала она, и в её голосе была стальная решимость. — Всё, что говорил Мартин, — ложь. Это место… оно кишит не упокоенными душами. Используй это.

— Но как? Я не понимаю…

— В тебе течёт кровь Дикой Охоты, — сказала она, и её зелёные глаза смотрели прямо в мою душу. — Тебе не нужно ничего понимать. Просто откликнись на зов. Давай, Элинор. Иначе мы все умрём.

Я посмотрела на Бьёрна. На Фенрира. На Скади. И сглотнула комок в горле.

Всю жизнь я бежала от этих голосов. От шёпотов в голове, от теней в углах, от того, что делало меня «сумасшедшей» в глазах других. Марк использовал это против меня. Врачи лечили таблетками. Я сама боялась этого, ненавидела.

Но теперь… теперь это был единственный шанс.

Я закрыла глаза. И перестала сопротивляться.

Я не просто услышала их — я позволила им войти. Их было не десяток, не два — их была сотня. Мужчины, женщины, даже дети. Те, кого принесли в жертву на этом камне. Те, кого убили во имя тёмного культа. Их боль, предательство, ярость — всё это хлынуло в меня, словно ледяной поток. Они кричали. Они умоляли. Они жаждали покоя.

И они хотели остановить это. Разорвать порочный круг. Не меньше, чем я.

— Помогите, — прошептала я. И это было уже не просьбой, а приказом. — Помогите нам.

Я открыла глаза.

Они уже были здесь.

Призрачные фигуры, полупрозрачные и мерцающие в лунном свете, стояли на опушке. Их было так много, что поляна почернела от их теней. Воздух стал ледяным, иней мгновенно покрыл ветви деревьев, мой собственный выдох превратился в облако пара.

Крампус остановился. Его глаза замерли, в них мелькнуло нечто — удивление? Узнавание?

Духи двинулись к нему. Медленно, неотвратимо. Они протягивали руки, не касаясь его, но их присутствие было осязаемым, как давление перед грозой. Он попытался отбросить их — взмахнул лапой, зарычал. Но их было слишком много. Они облепили его, словно пчёлы, хватаясь за шерсть, рога, лапы. Их беззвучные крики слились в один протяжный стон, от которого кровь стыла в жилах.

Краем глаза я увидела, как несколько призраков отделились и потянулись к Мартину. Он отступил, лицо исказилось ужасом.

— Нет! — закричал он и выстрелил в призрака. Пуля прошла навылет, не причинив вреда. — Это невозможно!

Второй охотник просто упал на колени и завыл, закрыв лицо руками. Духи набросились на них — не со злостью, а с холодной, неумолимой справедливостью. Через секунду их крики стихли, растворившись в общем шёпоте.

Скади, стиснув зубы от боли, поднялась. Она оперлась на моё плечо, сделала шаг вперёд и снова заговорила с Крампусом. Теперь он слушал. Он не мог не слушать.

Её слова лились потоком — древние, певучие, полные тоски по чему-то утраченному. Она говорила ему о зелёных лугах, о полноводных ручьях, о первом снеге, который укрывает землю, а не убивает её. Она говорила о дарах, которые не требуют крови.

И по мере того, как она говорила, что-то начало меняться.

Не сразу. Он сопротивлялся. Я чувствовала это — его ярость, голод, уверенность в том, что только сила и страх имеют значение. Это было похоже на толстую корку льда, которая не хотела таять.

Но потом… потом в мою голову хлынули образы. Не мои — его.

Я увидела его молодым. Не чудовищем, а духом — высоким, стройным, с рогами, похожими на ветви старого дуба, и глазами цвета глубоко озера. Он шёл по лесу, и под его шагом трава зеленела, цветы распускались. Люди приходили к нему с дарами: с мёдом, хлебом, молоком. И он улыбался — улыбкой, полной доброты и мудрости. Он благословлял их поля, стада, дома.

А потом… потом появилась кровь. Сначала немного — животное, случайно поранившееся. Потом больше — намеренно. И он… попробовал. И это было сладко. Слишком сладко. Это опьяняло. Это давало силу, о которой он не подозревал. И он захотел ещё.

Люди увидели это — и принесли ещё. И ещё. И они просили взамен уже не просто урожай: они требовали победы над врагами, смерти недругов, власти. И он давал. Потому что теперь мог. Потому что теперь ему нужно было всё больше и больше.

А потом пришли другие. Духи леса, его сородичи. Просто нечисть. Они увидели, во что он превратился. Увидели культ, который разрастался, как раковая опухоль. И они… не стали его убивать. Они заточили его здесь, в этом лесу, в этой долине. Погрузили в сон, из которого он просыпался, лишь когда голод становился нестерпимым.

И он возненавидел их. Возненавидел всех. Он верил, что если убьёт тех, кто связан с этим местом, — то освободится. Снова станет прежним. Но прежним он быть уже не мог. Потому что забыл, каким был.

Всё это пронеслось в моей голове за секунды. И я поняла — это не просто его история. Это была и моя. Ловушка. Потеря себя. Ярость, пожирающая изнутри.

На моих глазах чудовищные черты Крампуса начали таять. Рога, бывшие острыми и грозными, стали похожи на ветви старого, мудрого дерева. Глаза из горящих угольков превратились в глубокие, тёмные озёра, в которых отражалось звёздное небо. Грубая, свалявшаяся шерсть стала густым красивым мехом, отливающим серебром в лунном свете. Когти остались, но теперь они выглядели не как оружие, а как часть его — естественная и даже… благородная.

Он стоял, огромный и величественный, и светился мягким, морозным сиянием. Он больше не воплощал ненависть. Он был… собой. Суровым, древним, но справедливым духом плодородия.

Духи отпустили его. Они отступили, образовав вокруг круг. И он… склонил голову. Сначала перед Скади. Потом — передо мной. Это был поклон. Благодарность.

Затем он развернулся и медленно, неспеша ушёл в чащу. Его фигура растворилась между деревьями, словно он стал частью леса, частью ночи, частью самого воздуха.

Но духи не ушли.