Йоль

33

Мы выскочили через чёрный вход, и на этот раз перед нами была лишь слепая белая стена метели. Никого. Ни Ганса, ни других охотников. Только вой ветра и колючий снег, хлеставший по лицу.

— Бежим! — крикнула Скади, хватая меня за руку.

Мы помчались к лесу. Ноги проваливались в сугробы, дыхание сбивалось, но страх придавал сил. Я даже не думала о том, где остальные — Мартин, его люди, Ганс… Мысли были только о том, чтобы добежать. Чтобы успеть.

И лес… лес словно ждал нас. В прошлый раз, когда я бежала здесь с Фенриром, ветви хватали меня за одежду, корни подставлялись под ноги, будто сама чаща не хотела меня отпускать. Теперь всё было иначе. Деревья будто расступались перед нами — еловые лапы отводились в стороны, обнажая узкую тропинку, припорошенную снегом. Корни не выскакивали из-под земли, чтобы споткнуть. Даже снег, казалось, ложился плотнее под ногами, создавая хоть какую-то опору.

Мы пробежали, наверное, пару сотен метров, прежде чем силы начали сдавать. Скади первой остановилась, упёршись руками в колени и тяжело дыша. Я прислонилась к стволу старой ели, чувствуя, как сердце колотится в груди. В ушах звенело.

— Думаешь… они не пойдут за нами? — выдохнула я, едва ловя воздух.

Скади выпрямилась, откинув с лица мокрые пряди волос. Её зелёные глаза метнулись в сторону, откуда мы прибежали.

— Вряд ли. Если кто-то из них остался жив… то пойдут они явно не за нами. — Голос её звучал хрипло, но твёрдо. — Уж Перхильда об этом позаботилась.

Я кивнула, сглотнув комок в горле. Мысль о Перхильде — раненой, одинокой против толпы охотников — заставляла сжиматься всё внутри. Но Скади была права: мы не могли ей помочь. Мы могли только не позволить её жертве оказаться напрасной.

— Что будем делать дальше? — спросила я, оглядываясь вокруг. Лес стоял тихий, почти мирный, если не считать завывания ветра в кронах. Но эта тишина была обманчивой — я чувствовала, как что-то тяжёлое и древнее висит в воздухе, словно напряжение перед грозой.

— Найти Крампуса, — ответила Скади просто, как о чём-то само собой разумеющемся.

— Фенрир и Бьёрн уже охотятся на него. Думаешь, они его ещё не убили?

Скади усмехнулась — коротко, беззвучно, и в этой усмешке было столько горечи, что мне стало холодно.

— Как бы мне ни хотелось верить в них… это самоубийство. Они не убьют его. Не смогут. — Она повернулась ко мне со странным блеском в глазах. — Единственное, что мы можем сделать, чтобы спасти их жизни — это опередить их.

— Допустим, найдём раньше. Но какой у тебя план? — Я развела руками. — Ты говорила, что хочешь очистить его.

— Я помогу ему вспомнить.

— Но он же не будет просто тебя слушать, Скади! Он одержим ненавистью! Он хочет всех нас растерзать!

Она смотрела на меня, не мигая, и вдруг в её взгляде промелькнуло что-то неуловимое — древнее и глубокое, как корни окружающих нас деревьев.

— Он когда-то знал голоса деревьев, — тихо сказала она. — Слушал шум ручьёв. Отвечал на зов ветра. Я была молода тогда… очень молода. Но помню. — Она отвернулась, проводя ладонью по шершавой коре сосны. — Если я смогу достучаться до той части его, что ещё осталась… до того, чем он был до этой истории с жертвами, до проклятия… может, удастся разбудить не злость, а память.

— А если нет? — спросила я, не слишком веря в этот план.

Скади сжала кулаки. Её тонкие пальцы побелели.

— Тогда мы потеряем всё. И лес, и твоего волка, и… всех нас.

Мы стояли молча несколько секунд, и в этой тишине был слышен только наш неровный пульс и далёкий вой стихии.

— Есть идеи, как его удержать? — наконец спросила я. — Пока ты будешь… достукиваться.

Скади безнадёжно мотнула головой.

— Пока никаких. Но… — она сделала паузу, и на её губах дрогнуло подобие улыбки. — Будем импровизировать?

Я не сдержала короткого, нервного смешка. Звук получился хриплым, скомканным.

— Отличный план. Просто блестящий.

В этот момент раздался хруст — чёткий, сухой, непохожий на звук падающей ветки. Мы обернулись одновременно.

Из-за густых зарослей молодых елей вышел Ганс. Он шёл медленно, уверенно, не спуская с нас своих свиных, похотливых глаз. В руках он держал ружьё, ствол которого был направлен прямо на нас. На его лице расплылась мерзкая, самодовольная ухмылка.

— Ну что, сучки, попались? — просипел он, останавливаясь в паре метров. — Думали, скроетесь тут в лесу? А я-то вас сразу приметил!

Мы попятились назад. Я инстинктивно шагнула вперёд, прикрывая собой Скади. Голова гудела, но сквозь шум в ушах я снова уловила тот самый шёпот — тихий, многоголосый, будто доносящийся из-под земли. Он звучал настойчивее, тревожнее. Кулон на моей шее, что дала мне Перхильда, внезапно словно раскалился. В присутствии Мартина и других он лишь слегка теплел — словно предупреждал. Сейчас же он горел, будто пытаясь сказать: «Этот человек хочет тебе зла. Сейчас. Здесь».

Защитит ли магия дома здесь, в лесу? Сработает ли она против Ганса? Против Марка она не сработала… Но Марк был… другим. Чужим для этих мест. Ганс же был частью этого мира. Его зло было здешним, укоренённым, как болезнь.

— Без лишних движений, дамы, — протянул Ганс, пошевелив стволом. — Иначе всажу пулю вам в лицо. А я бы не хотел портить такие личики.

Он говорил это, видя, что мы продолжаем пятиться. Я вглядывалась в его лицо — капюшон был откинут, и я видела всё: мелкие, близко посаженные глаза, прыщавую кожу, кривую усмешку. Лицо насильника. В нём не было даже намёка на сомнение или жалость — только тупое, животное желание и злорадство.

— Сейчас мы с вами немного позабавимся, — продолжал он, облизывая обветренные губы. — Ты, — он ткнул стволом в мою сторону, — будешь делать то, что я скажу. Если не хочешь, чтобы твоя подружка пострадала.

У меня пересохло во рту. Я сглотнула, пытаясь выдавить из себя хоть слово.

— Чего ты хочешь?

— А чего может хотеть мужчина? — Он ухмыльнулся ещё шире, и его взгляд скользнул по мне сверху вниз, задерживаясь на груди и бёдрах, видных из-под расстёгнутой куртки. — Чтобы его немного приласкала такая красивая барышня, как ты.

— И что… потом ты нас отпустишь? — спросила я, уже зная ответ.

Он мерзко рассмеялся, и смех его был похож на лай больной собаки.

— Это от вас зависит. Если будете ласковыми и послушными, как присуще женщине, то, может, и пощажу. Девок таких видных — грех губить.