Йоль

— Не делай вид! — я попыталась подняться на локти. — Я видела тебя! С этой… рыжей. В нашей постели. Я вернулась раньше от психотерапевта, а ты… Может, ты и к ней меня записывал, чтобы иметь возможность этим заниматься? Чтобы я была «больна», а ты — свободен?

Лживая, сладкая заботливость на его лице дала трещину. Под ней проступило что-то холодное и расчётливое.

— А что мне было ещё делать? — спросил он тихо, почти задумчиво. — Когда моя собственная жена не способна родить мне ребёнка? Когда она не может даже удержаться в рамках простого человеческого поведения?

Слова ударили, как всегда, точно в самое больное. Но теперь сквозь боль пробилась ярость. Чистая, неразбавленная.

— И поэтому ты трахался с другими? — прорычала я. — Так себе объяснение, Марк. Прекрасное оправдание. А если бы кто-то из них забеременел? Тебе пришлось бы развестись со мной. Или нет?

Он ничего не ответил. Только смотрел. Его молчание было красноречивее любых слов.

— Ты что, хотел жить на две семьи? — продолжала я, поднимаясь на колени. Голова кружилась, но я цеплялась за гнев, как за спасательный круг. — В одной — любовница с ребёнком, а в другой — я, твоя законная сумасшедшая жена, за которой нужно ухаживать?

— А что в этом такого? — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность. Он действительно не понимал. — Не я один так живу. Вполне неплохое решение, раз уж ты оказалась… бесплодна.

— Это нечестно! — крикнула я. — Я не заслуживаю такого! Почему ты просто не можешь меня отпустить?

— Отпустить? — он рассмеялся коротко, сухо. — Это исключено. Ты — моя жена. И ты не в порядке. Без меня ты пропадёшь, Элинор. Ты же сама это знаешь.

— Не нужно мнить из себя спасителя! — я встала, шатаясь. — Ты не он! Ты издевался надо мной все эти годы! И морально, и физически! Я постоянно была в синяках! Ты бил меня!

Он снова рассмеялся. Этот смех был другим — тихим, мерзким, полным какого-то грязного торжества. От него по спине побежали мурашки.

— Моя дорогая, горячо любимая Элинор, — протянул он, делая шаг ко мне. — Я тебя бил? Ну да, поколачивал. Но только тогда, когда у тебя случались твои… приступы. Ты кричала о призраках, о мёртвых, буянила, кидалась вещами, а потом впадала в неистовство. Ты была опасна. Для себя. Для меня. Не помнишь?

Он говорил так убедительно — с лёгкой, печальной интонацией человека, вынужденного совершать тяжёлые, но необходимые поступки. И в глубине сознания что-то дрогнуло. Какая-то тёмная, запертая дверь приоткрылась.

Пока он говорил, то расстегнул куртку, затем приподнял свитер и футболку под ней. На боку, чуть ниже рёбер, я увидела шрам. Длинный, неаккуратный, белесый. Шрам от ножа.

— Помнишь этот? — спросил он мягко. — Ты занесла на меня кухонный нож. Кричала, что я демон, что пришёл забрать твою душу. Ещё немного — и ты бы попала в сердце. Я не врал тогда при Мартине. Ты действительно меня ранила. Пока я пытался тебя успокоить.

Меня затрясло от внутреннего холода, который оказался страшнее любого мороза. Воспоминания… они были смазанными, будто сквозь туман. Я помнила ссору, помнила свой страх и ярость. Помнила, как схватила нож… но в моей памяти он уже был в его руке. Он заносил его надо мной. Я защищалась.

А что, если…

После выкидыша я ненавидела себя. Но ещё больше ненавидела Марка — за его взгляд, полный жалости, за тихий, спокойный голос, когда он говорил с врачами, за то, что он оставался «нормальным», пока мой мир рушился. А потом вернулись голоса. Вернулись тени. И тьма, жившая во мне с детства, просочилась наружу. Эти сводящие с ума шёпоты подталкивали меня, шептали, что он враг, что хочет меня изолировать, сломать, уничтожить.

Я не помнила того, о чём говорил Марк. Но лишь потому, что не хотела помнить. Я винила в своих проблемах кого угодно — его, мир, судьбу — но только не себя. Вся моя память, вся реальность последних лет оказалась искажённой, перекрученной болью и страхом. То, что казалось придирками, могло быть заботой. То, что я считала избиениями, могло быть отчаянной попыткой защититься от моей собственной неконтролируемой злости.

Я была не в порядке. Всю свою жизнь. Я и правда была… сумасшедшей.

Но.

Я подняла на него глаза и увидела в его взгляде не сострадание и не боль. Я увидела удовлетворение. Тихое, глубинное, упивающееся собой удовольствие от того, что он оказался прав, что я сломлена, что я наконец вижу его «истинным спасителем».

Это осознание обрушилось на меня с новой силой. Да, я была больна. Но и он был безумен — ничем не лучше меня. Ему доставляло удовольствие моё бессилие, зависимость от него и возможность играть роль благодетеля, контролирующего бедную, невменяемую жену. Всё это было его извращённым способом самоутверждения.

Пока в голове проносились эти мысли, между нами шла тихая, отчаянная борьба. Он пытался взять меня за запястья, я вырывалась, царапалась, отбивалась локтями. Мы свалились на пол, он навалился сверху, пытаясь прижать мои руки.

— Не вынуждай меня бить тебя, — прошипел он, и в его глазах мелькнуло знакомое раздражение. Терпение кончалось.

Но тьма уже настигла меня. Я больше не сопротивлялась. Наоборот — перестала бороться с внутренними голосами, с этим шёпотом из глубины. Я обратилась к ним мысленно, отчаянно, как к последнему союзнику:

Если вы есть… если вы меня слышите… ПОМОГИТЕ!

В ответ не было тишины. Шёпот стал громче, превратился в настойчивый, многоголосый гул. И за спиной Марка воздух заколебался, сгустился.

Она вышла из тени под лестницей. Горничная. Её светлые волосы, скрывавшие лицо, развевались, словно от несуществующего в доме ветра. Под ними — пустота, которая уже не пугала меня так сильно. Руки, тонкие и слишком длинные, были протянуты вперёд. Она двигалась к нам медленно, неестественно выгибаясь, будто кости в её теле были сломаны и срослись неправильно.

Я перестала бороться с Марком. Вместо этого, изловчившись, я схватила его за лицо и с силой развернула его голову в ту же сторону, куда смотрела сама. Наполнив голос всей накопленной болью и странной, леденящей силой, поднимавшейся из глубины, я прошептала ему прямо в лицо:

— Ты никогда не верил мне. Ну так поверь сейчас.

Сначала он не понял. Моргнул, пытаясь разглядеть что-то в полумраке. Потом его глаза расширились. Дыхание застряло в горле. Он рассмотрел её — бледное свечение, пустоту вместо лица, эти тянущиеся к нему ледяные руки.

— Это… невозможно… — выдохнул он, и в его голосе впервые зазвучал чистый, неконтролируемый ужас.