Йоль

28

Кровь прилила к вискам, пульсируя так, будто хотела вырваться наружу. Я ничего не расслышала. Вернее, расслышала, но слова не складывались в смысл. Словно они прозвучали на другом языке.

Казимир бухтел, отплёвываясь чёрной слизью на пол. Видимо, его тошнило после моей крови, но уточнять мне не хотелось. Откашляв последние остатки, он посмотрел на меня и содрогнулся.

— Вот ещё когда я пил её кровь вместе с птичьей, мелькнула мысль: что-то не так. Горьковатый привкус, неприятное послевкусие... Всё списал на то, что птица могла быть испорчена. Но как я, с моим-то опытом, мог повестись сейчас? Позор. Видимо, старость и впрямь может быть не радость.

Скади, стоя у изголовья кровати, скрестила руки. На её губах играла тонкая, торжествующая улыбка.

— Твой возраст должен бы добавлять тебе ума, Казимир. Но ты сделал то, чего сам желал, — удовлетворил своё любопытство. Так чего теперь ворчишь?

Казимир резко повернул к ней свою мертвецкую голову. Угольки в глазницах полыхали обидой.

— Старших обманывать нехорошо, девчонка! Ты намеренно вела меня к этому!

— Я не врала, — парировала Скади, и её голос стал холодным и точным, как лезвие. — Я сама точно не знала. Всего лишь подозревала.

До меня наконец дошёл смысл их перепалки. Волна прострации отхлынула, оставив после себя пустоту и жгучую, острую ясность. Я сидела на краю кровати, дрожащими пальцами застёгивая цепочку кулона. Металл, коснувшись кожи, показался обжигающе горячим после прикосновения Казимира. Я прервала их, и мой голос прозвучал странно ровно, будто не мой:

— Что... что такое Дикая Охота?

Скади перевела взгляд на меня. Её зелёные глаза светились каким-то внутренним, хищным восторгом.

— Это не «что», Элинор. Это «кто». Легион. Сонм. Группа всадников-призраков, охотников за душами. Они мчатся по ночному небу в штормовую ночь, их копыта стучат по тучам, их рог гудит, сзывая умерших. Они подбирают заблудшие души, уносят их в свои владения... или разрывают на части для забавы. Зависит от настроения.

Я почувствовала, как желудок сжался в тугой, болезненный узел.

— Но как?.. И моя мать... Как это вообще могло произойти? Он же призрак!

Казимир, уже почти вернувший себе иллюзорный облик красивого юноши (только кожа была белее обычного, а под глазами легли тёмные круги), противно рассмеялся. Звук был сухим и презрительным.

— Элинор, моя милая Элинор, — произнёс он снисходительно. — Ты не первая и не последняя дитя подобного союза. Да, всадники — духи, сущности. Но они когда-то были плотью. И память о плоти, её зов... никуда не делась. Никто не мешает могущественному духу, если очень захочет, сгустить туман, принять подобие тела и... развлечься со смертной. Бывало и не такое.

Я уставилась на него. Мысль была настолько чудовищной, что даже не укладывалась в голове.

— Значит, я... плод развлечения какого-то призрака? Разве призрак может...?

— Может, — отрезал Казимир, и в его глазах мелькнуло что-то древнее и циничное. — Может, да ещё как. Была бы сила и желание. Они не призраки в привычном тебе смысле. Они — явление. Стихия. А стихии, моя дорогая, подчиняются своим законам. И иногда эти законы включают... плотские утехи.

Меня затошнило. Я сглотнула комок, подступивший к горлу.

— Помолчи, Казимир, — резко встряла Скади, шагнув ко мне. — Ты всё портишь. Элинор, не важно, как это произошло. Важно то, что это тебе даёт! Неужели ты не понимаешь? Твоя связь с духами, твоё видение призраков — всё от этого! Всадники — проводники между мирами. Они перемещают души. А ты... ты унаследовала эту связь, этот мост! Вот почему призрак тянется к тебе! Ты для неё не просто живая. Ты — дверь. Проводник!

— Нет! — вырвалось у меня, и на этот раз голос сорвался, зазвенел отчаянной дрожью. — Я не могу обладать такой силой! Я не хочу! Я не хочу видеть призраков! Я хочу, чтобы они оставили меня в покое! Я хочу быть нормальной!

Я вскочила с кровати. Пол под ногами качнулся, будто палуба корабля. Я схватилась за резную спинку кровати, чтобы не упасть.

— Ты не понимаешь, какой это важный дар! — в её голосе прозвучала почти что ярость. — И возможно, не только он! Всадники — могущественные духи древности. Все, мы здесь, и рядом с ними не стояли! Эта сила в твоей крови может...

— Хватит! — я закричала, зажимая уши ладонями. Голос Скади стал далёким, приглушённым. — Я не желаю этого знать! Я не просила этого!

Казимир, не меняя позы, произнёс с ленивой усмешкой:

— Видимо, наша маленькая экономка переживает экзистенциальный кризис. Сложно принять, что ты не такая, как все, да? Что в тебе течёт кровь не просто «с примесью», а кровь бури и охоты?

Его слова стали последней каплей. Вся накопленная годами боль, страх, непонимание — всё это поднялось комом и вырвалось наружу.

— А ты вообще в курсе, каково мне было — жить? — зашипела я, поворачиваясь к нему. Слёзы текли по щекам, но я даже не чувствовала их. — Я всю жизнь слышала этот непонятный шёпот в пустых комнатах! Видела мельком вещи, которые не должны видеть люди! Тени в углах, лица в окнах, чьи-то вздохи за спиной! Меня это сводило с ума! И никто, слышишь, НИКТО не мог мне объяснить, что происходит! Меня пичкали таблетками, называли истеричкой, а мой муж... — голос сломался, — мой муж использовал это, чтобы ломать меня! Говорил, что я сумасшедшая, что мне нужно лечение, что без него я пропаду! И знаешь, что самое ужасное? Я сама почти в это поверила!

Казимир слушал, его лицо стало непроницаемым. Скади смотрела на меня широко раскрытыми глазами — впервые я увидела в них не расчёт, не надменность, а самое настоящее потрясение.

— А теперь вы говорите, что это всё, что я так усердно пыталась отогнать от себя... правда? — я выдохнула, и всё тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. — Что со мной всё было нормально? Что я просто... другая? Слишком поздно для этого! Слишком!

Я рванулась к двери. Казимир быстрым движением попытался схватить меня за запястье своей мёртвецкой рукой. Но я была быстрее — или отчаяние придало мне скорости. Я дёрнула руку на себя, его пальцы лишь скользнули по коже, оставив морозный след.

— Постой, Элинор! — крикнула Скади.

— Оставь её, — раздался сзади усталый голос Казимира. — Дай ей прийти в себя. Куда она денется-то?