Йоль

Я хотела закричать, но он положил ладонь мне на рот.

— Тише, — прошептал он, и его голос превратился в сухой, шелестящий шёпот, будто листья по камням. — Ты же сама согласилась.

Потом он наклонился. Я видела, как приближается его лицо — лицо разлагающегося мертвеца. Видела оскал почерневших острых зубов. Чувствовала его зловонное дыхание на своей коже.

И он вонзился.

Боль была острой, пронзительной, но быстро сменилась другим ощущением — онемением, будто в шею влили ледяной мороз. Я чувствовала, как что-то вытягивается из меня — не только кровь, но словно бы внутренняя теплота, сама жизнь. Он пил сначала жадно, с каким-то почти страстным рвением, прижимая меня к себе так, что хрустели кости. Его объятия были крепкими, безжалостными, как тиски. Я смотрела через его плечо на Скади. Она стояла неподвижно, её лицо было каменной маской, но, когда наши взгляды встретились, в её зелёных глазах я прочла нечто вроде извинения.

Но затем что-то изменилось. Казимир вдруг замедлился. Его жадные глотки стали реже, прерывистее. Через пару секунд он и вовсе остановился. Замер.

А потом он оторвался от моей шеи с резким, отвращённым звуком, будто выплюнул отраву. Его мертвецкое лицо, которое, казалось, не могло выразить ничего, кроме вечного голода, исказилось гримасой неподдельного, глубокого омерзения. Он отполз от меня на корточках, шарахнулся на другую сторону огромной кровати, и его тело содрогнулось. Он склонился над полом и откашлялся — глухим, хриплым звуком. На тёмные доски упало несколько капель чёрной густой слизи.

— Какая мерзость… — прошипел он, и его голос дрожал от отвращения. — Нет… я даже не думал… не может быть…

Скади, наконец, сдвинулась с места. На её губах играла тонкая, презрительная улыбка.

— Что такое, Казимир? Не понравилось? — спросила она сладким голосом. — Не та кровь, на которую ты надеялся?

Казимир поднял на неё взгляд. Угольки в его глазницах полыхали яростью — древней и беспощадной.

— Ты знала… — выдохнул он. — Ты знала, да, грёбаная лесная девка? Ты намеренно подсунула мне эту… эту скверну!

Скади лишь приподняла подбородок, и в её позе читалось торжество.

— Спасибо, Казимир. Ты только что подтвердил то, о чём я догадывалась.

— Ты использовала меня! — закричал он, и его крик был похож на скрежет камней. — Как ты посмела? Как ты посмела подсунуть мне такую… такую нечисть!

Я с трудом приподнялась на локте. Голова кружилась, в ушах звенело. Место укуса не болело — оно горело странным огнём, будто в ранку вложили осколок льда. Я прижала к шее ладонь: кожа вокруг была белой, как бумага, и покрыта инеем. Я смотрела то на Скади, то на Казимира, который, казалось, вот-вот бросится на неё в своём истинном, ужасающем облике.

— Скади… — мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Что случилось? Что я… что я такое?

Но ответила не Скади. Ответил Казимир. Он медленно поднялся, его костлявая фигура выпрямилась во весь рост. Он смотрел на меня теперь не с отвращением, а с чем-то вроде почтительного ужаса.

— Моя несладкая… — прошипел он своим шелестящим голосом. — Боюсь, у меня для тебя плохие новости. Вернее, ужасные. Твой отец… — он сделал паузу, будто подбирал слова. — Твой отец был одним из Всадников Дикой Охоты.