Йоль

15

Фенрир не отрывал от меня взгляда, и я гадала, какова вероятность, что он меня сейчас придушит. Умом я понимала, что права — не я скрывала от него ту тварь в лесу. Но сердце всё равно бешено стучало в ожидании удара, как это бывало с Марком за любой мой, даже незначительный, косяк. Тело привычно напряглось, плечи подобрались, будто стараясь стать меньше и незаметнее.

Когда он шагнул ко мне, я вся сжалась, инстинктивно готовясь к боли. Однако он лишь тяжело, с надрывом вздохнул, словно выдыхая всю ярость и усталость разом, а потом, взяв меня за локоть, потащил за собой. Я молчала, будто воды в рот набрала. Вся моя храбрость и упрямство остались там, в лесу. Теперь же я лишь покорно перебирала ногами, следуя за его широкой спиной, и надеялась только на одно — чтобы за эту страшную тайну мне не пришлось поплатиться жизнью.

Мы не пошли на второй этаж, к моей комнате, а свернули вглубь первого, в незнакомую мне часть. Он остановился у массивной дубовой двери, толкнул её, и я очутилась в его спальне.

Комната была такой же, как и он сам, — мощной, аскетичной, но дышащей силой. Большая кровать с тёмным деревянным изголовьем, на полу — медвежья шкура, стены, увешанные старыми картами в потрескавшихся рамах и полками с книгами в потёртых переплётах. В углу стоял нетопленный камин, а рядом лежали дрова в аккуратной поленнице.

Фенрир сбросил свою куртку, разорванную в клочья, и та с мокрым шлепком упала на пол. Затем он подошёл ко мне. Его пальцы нашли молнию на моей куртке и медленно её расстегнули. Я не двигалась, всё ещё находясь в шоке и леденящем холоде, от которого стучали зубы. Когда моя куртка последовала за его, он на мгновение замер, его взгляд скользнул по моему лицу, а потом быстрым и уверенным движением он стянул с меня промокший свитер, а следом — тяжёлые, насквозь мокрые брюки.

Я поёжилась от нового приступа холода и стыдливо попыталась прикрыться руками, но он мягко, но в то же время твёрдо развёл их в стороны.

— Не надо, — произнёс он. — Дай посмотреть.

В тот момент я явно не интересовала его как женщина. Он осматривал моё тело совсем другими глазами — глазами человека, оценивающего повреждения. И он оказался прав. На левом боку, чуть выше талии, зияла обширная ссадина. Кожа была содрана почти до мяса, обнажая ярко-красную, сочащуюся сукровицей плоть. По краям уже наливался сине-багровый синяк размером с его ладонь. Видимо, несмотря на все его старания смягчить падение, какой-то острый камень или сук всё же достал мой бок.

Я услышала, как он недовольно цокнул языком. Мои зубы всё ещё выбивали дробь. Он обхватил меня за плечи и повёл в ванную.

Она отличалась от моей — никакой роскошной ванны, зато был просторный душ со съёмной лейкой. Он завёл меня в кабину, и снова я увидела в его глазах внутреннюю борьбу. Но потом, будто преодолевая себя, он снял мокрую рубашку, оставшись в одних штанах, и зашёл ко мне.

Фенрир встал сзади, взял в одну руку душ, а другой своей большой тёплой ладонью аккуратно прикрыл мою рану. Он включил воду, и тёплые струи хлынули на мои замёрзшие плечи, спину, ноги. Давление его руки на рану вызывало боль, но я понимала: попади эта горячая вода прямо на содранную кожу, было бы в тысячу раз хуже.

Вода постепенно смывала ледяное оцепенение, зубы перестали стучать. Я потихоньку оттаивала, и меня согревал не только жар воды, но и тепло его тела, к которому я невольно прижалась спиной. Он вздрогнул, но не отпрянул, приняв мою тяжесть. Вода стекала по нам обоим, смывая грязь, кровь и ужас этой ночи. Мы стояли в странной, вынужденной близости, не испытывая ничего, кроме истощения и смутного чувства, что только вдвоём можем противостоять тому мраку, что поджидает за стенами этого дома.

Когда кожа окончательно порозовела и согрелась, Фенрир выключил воду. Он помог мне выйти из кабины и, взяв большое махровое полотенце, начал аккуратно, почти бережно обтирать моё тело. Когда он склонился, чтобы вытереть мне ноги, мой взгляд упал на его спину, сплошь покрытую шрамами — старыми, белыми, и свежими глубокими царапинами. Моя рука сама потянулась и легла ладонью на один из шрамов, на неровную полосу ниже лопатки.

Он вздрогнул, как от прикосновения раскалённого железа.

— Это сделал тот монстр? — тихо спросила я.

Он помедлил с ответом, вытирая мою голень.

— Мне повезло, — наконец произнёс он. — Могло быть хуже.

— Давно оно там живёт?

— Всю мою жизнь. И намного дольше.

Он поднялся, убрал полотенце и повёл меня обратно в спальню. Быстро и умело разжёг камин до яркого пламени, потом достал из шкафчика в ванной объёмную аптечку и вернулся ко мне. Я сидела на краю его кровати, согревшаяся, но в мокром нижнем белье, чувствуя себя жалкой и разбитой. Он поставил аптечку рядом и открыл её. Внутри лежали не просто пластыри и бинты, а баночки с густыми мазями, склянки с тёмными жидкостями, пинцеты, хирургические ножницы и даже щипцы. Мысль, что он сам не раз обрабатывал себе раны, заставила меня содрогнуться. Я посмотрела на свежие ссадины на его торсе, на синяки, и представила, какую боль он испытывал, стоя со мной под почти кипятком.

Он встал на колени передо мной, и его тёплые пальцы легли на кожу вокруг раны. Он осторожно надавил, проверяя целостность рёбер.

— Повезло, — констатировал он. — Трещины нет, но болеть будет знатно. Глубоко вдохни.

Я подчинилась, и он, пока я была занята дыханием, быстрым движением приложил к ссадине марлевую салфетку, щедро смоченную перекисью. Рана вспенилась белой пеной, и я закусила губу, сдерживая вскрик. Его вторая рука легла на моё колено — твёрдое, ободряющее прикосновение.

Затем он взял другую салфетку и нанёс на неё несколько капель йода.

— Снова дыши, — скомандовал он, и, пока я делала глубокий вдох, одним точным движением обработал йодом края раны. Жжение заставило меня дёрнуться, но его рука на колене удержала меня на месте. — Всё, самое неприятное позади.

Потом он достал одну из глиняных баночек. Когда он открыл её, воздух наполнился сладковатым запахом мёда и горьковатым ароматом трав.

— Что это? — спросила я, наблюдая, как он зачерпывает мазь пальцами.

— Моя личная панацея. Заживляет в разы быстрее любого аптечного средства.

Он ловко, подушечками пальцев, нанёс густую прохладную мазь на всю поверхность ссадины. Она тут же смягчила жжение, и я с облегчением выдохнула. Затем он наложил чистую марлевую салфетку и умело обмотал мой торс бинтом, надёжно зафиксировав повязку.