Страница 2 из 69
Добрыня чуть заметно напрягся. Он был человеком правил, и эта фраза ему нравилась — как правильный закон.
Илья поднял глаза на огонь. В его взгляде было что-то, что редко видно: надежда, которой он стыдился.
Алёша хмыкнул — совсем тихо, только уголки губ дёрнулись: будто он хотел сказать «ну хоть тут по-честному», но снова удержался.
Жрец опустил в огонь тонкий металлический обруч — похожий на кольцо, только больше, с насечками по краю. Обруч нагрелся, стал красноватым. Он держал его щипцами и водил над пламенем по кругу, словно ловил невидимую нить.
И вдруг воздух дрогнул.
Не так, чтобы стало страшно. Скорее так, как дрожит стекло перед грозой — тонко, почти незаметно. Илья почувствовал это первым: у него на затылке поднялись волосы, как перед внезапной опасностью. Добрыня ощутил это как изменение в дыхании — будто воздух стал плотнее. Алёша почувствовал это сердцем: удар — и ещё удар — слишком ровно, слишком сильно.
Жрец замер, щипцы дрогнули.
— Слышу, — произнёс он.
Илья сделал шаг ближе.
— Где?
Жрец повернул обруч к северу — а потом резко изменил направление, будто кто-то потянул.
— Не север, — сказал он и тихо выругался так, что старшие мужчины переглянулись: жрец редко позволял себе такое. — Не наш круг… иной.
Добрыня побледнел — едва заметно.
— Иной мир?
— Иной, — подтвердил жрец. — Солнце там зовут иначе. Но закон — тот же.
Алёша выдохнул сквозь зубы:
— Вот это… да.
Жрец снова повёл обруч — и воздух дрогнул сильнее. В груди у витязей стало жарко, словно кто-то поднёс к ребрам горящую щепку. И вдруг — совсем неожиданно — их накрыло сразу троекратным ударом.
Один зов — тёплый, как печь в доме, где пахнет тестом и ванилью. Второй — упёртый, острый, как смех сквозь слёзы и руки в боки. Третий — свободный, дерзкий, как ветер, который не спрашивает разрешения.
Три.
Жрец выронил слово, которое у них произносили редко:
— Три истинности.
Старшие мужчины в круге зашептались. Кто-то перекрестился по-своему — не церковно, а по старому знаку солнца.
Добрыня выпрямился.
— Это возможно?
— Редко, — сухо сказал жрец. — Но возможно. И если пришло — значит, закон требует ответа.
Илья уже не слушал. Его будто тянуло вперёд — не телом, а тем самым внутренним «надо», которое у него появлялось в бою. Он сжал кулак так, что побелели костяшки.
— Я пойду, — сказал он просто.
Добрыня шагнул рядом.
— Мы пойдём, — поправил он. — Потому что это общий знак. И потому что три истинности — не для одного.
Алёша вскинул руки:
— А я что, зря сюда пришёл? Конечно, пойдём. Только… — он замялся, впервые за весь вечер. — Только если там… они не захотят?
Жрец посмотрел на него долго — и неожиданно мягко.
— Тогда вы вернётесь, — сказал он. — И проживёте жизнь достойно. Но если вы не пойдёте — вы будете помнить этот зов до последнего дня. И он сожрёт вас изнутри.
Алёша сглотнул. Смешливость с него слетела, будто он оставил её где-то у входа в круг.
— Пойдём, — тихо повторил он.
Они приготовились по-военному быстро. Не было суеты, но движения стали точными. На плечи — плащи. На грудь — ремни. На руки — перчатки. На пояс — ножи. На шею каждому жрец повязал узкую красную ленту — знак солнца и перехода.
— Пойдёте через огонь, — сказал он. — Как положено. Не для красоты. Для связи. Огонь держит нить.
Он вывел их к самому краю круга. Пламя там горело выше, чем в середине, и жар бил в лицо так, что глаза начинали слезиться.
— Помните, — произнёс жрец. — Не хватайте судьбу, как добычу. Держите, как дар. Иначе закон отвернётся.
Илья кивнул. Добрыня коротко поклонился. Алёша сжал в кулаке ленту на шее — и выдохнул:
— Я понял.
Они прыгнули.
Огонь не обжёг. Он обхватил тело жаром — как баня — и отпустил. На миг пропал звук. На миг пропал запах. На миг пропало ощущение земли под ногами.
И тут — удар в нос: дым, гарь, мокрый снег, сосновая смола, дешёвое вино, сладость блинов, горячее масло, и ещё — чужая, человеческая, знакомая до боли жизнь.
Они оказались на другой земле.
Перед ними была поляна — не их, не по их законам: здесь стояли странные деревянные строения с прямыми окнами, из которых лился электрический свет. Рядом виднелась гладь озера, тёмная, с белой крошкой льда у берега. В воздухе висели искры от костра. Чучело из соломы уже горело, расправив руки крестом, и огонь поедал его быстро, треща.
И три женщины.
Они были совсем не такими, как девки их мира. На них были странные одежды — не сарафаны, не рубахи: короткие куртки, плотные штаны, обувь без шнуровки, какие-то шапки. Но в этом не было уродства. В этом было другое время.
Одна — с длинной тёмной косой — держала в руках блюдо с блинами, и у неё на лице застыла такая растерянность, что Добрыня почти улыбнулся: будто она впервые не знала, что делать.
Вторая — в теле, с круглым лицом и живыми глазами — уже успела поставить руки в боки, как воин на переговоры, и её бровь поднялась так высоко, что Алёша почувствовал: сейчас будет буря слов.
Третья… третья была самой полной и самой яркой. Волосы — до плеч, окрашенные так, будто в них запутались розовые и голубые ленты. На щеке — блёстка или снежинка, не понять. Она стояла ближе к огню, и в её позе было столько уверенности, что Илья невольно задержал взгляд.
Женщины смотрели на них так, будто из костра вышли не мужчины, а галлюцинации.
— Девочки… — выдохнула та, что с косой. Голос дрогнул. — Это… что?
— Это… — Анна (вторая) резко сглотнула и быстро огляделась, будто искала скрытую камеру. — Это какой-то… квест? Реконструкторы? Стриптизёры? Я вот сейчас не поняла!
Лада (третья) моргнула медленно, как кошка, и прищурилась.
— Я, конечно, за новые впечатления… — произнесла она протяжно, — но чтобы так… из огня… мальчики, вы откуда?
Алёша сделал шаг вперёд — и остановился, будто вспомнил слова жреца. Он не схватил. Не потянул. Он просто посмотрел — прямо, открыто, без той привычной мужской оценки, от которой женщины в их мире обычно начинали защищаться.
— Истинная, — сказал он тихо.
— Что?! — одновременно выдали Анна и Лада.
Добрыня, выдержанный как всегда, заговорил первым — ровно, внятно, с той торжественностью, которую не подделать:
— По закону солнца и по обряду Солнечного Поворота мы пришли. Вы — наши истинные.