Код Ордела

— Ты права, — прошептала она, и в ее глазах стояло недетское понимание всей глубины их безнадежного положения. — Он не захочет. Но я все равно должна попытаться. Это мой долг... как матери. Хотя шансов, — она горько улыбнулась, — шансов, моя девочка, у нас действительно мало.

Агес закрыла глаза и тяжело, с надрывом выдохнула, словно выдавливая из себя последнюю надежду. Воздух снова наполнился беззвучным гулом частиц, но теперь он звучал как похоронный звон.

— Их просто нет, мама, — ее голос прозвучал устало и безнадежно. — Никаких. Ты сама знаешь размер моего приданого. Он никогда не позволит мне самой выбрать себе мужа, как... как легко здесь, в Гаваарде, когда-то позволили тебе.

Последние слова повисли в воздухе горьким упреком не к матери, а ко всей жестокой игре судьбы. Лерамина потупила взгляд, ее пальцы бессильно сжали складку одеяла. Она вспомнила молодого промышленника из чужого, бурлящего страстями мира, который увидел в ней не хрупкое дитя Гаваарда, а ум и душу. Ту самую легкость, с которой ей позволили сделать выбор, оказалась иллюзией, за которую теперь приходилось платить ее дочери.

Агес отвернулась к затемнённому окну, за которым бездушным совершенством сияли башни Гаваарда. Её убежище, её хрупкий мир, построенный из света и знаний, трещал по швам, и сквозь трещины проступал мрак совершенно иного будущего.

В Карведеле у меня не останется ничего,

— пронеслось в голове холодной, отточенной мыслью.

Здесь, в Гаваарде, существовали щели, сквозь которые мог пробиться свет. С разрешения главы семьи — а ее отец был таким главой — женщина могла учиться. Могла работать в научных или инженерных корпорациях, и ее ум ценился, пусть и как инструмент. К ее мнению, особенно в вопросе о замужестве, прислушивались. Брак считался выгодным партнерством, и согласие невесты было одним из факторов сделки. У нее были личные, неприкосновенные средства, которые она могла тратить по своему усмотрению — на книги, на искусство, на маленькие радости.

Ее мать, Лерамина, воспользовалась этой щелью. Умная, наблюдательная гаваардка, она встретила Шебада как личность. И он, могущественный карведелец, пошел против устоев своего мира, увидев в ней не вещь, а равную.

Но Карведель был другим. Жестким, патриархальным, пропитанным грубыми страстями и железными законами крови и власти. Там не было щелей. Там женщина была собственностью. Сначала отца, потом мужа. Ее тело, ее ум, ее будущее — все принадлежало мужчине, под чьей опекой она находилась. Собственность не имеет права голоса. Собственность не учится инженерии, не спорит с учебными курсами под чужим именем. Собственность молча выполняет приказы, рожает наследников и украшает собой дом своего владельца.

Идаг был карведельцем до мозга костей. Он ненавидел этот холодный, рациональный Гаваард и презирал его вольности. Для него она, Агес, была не племянницей, а вещью. Вещью, которая по нелепой прихоти его брата оказалась намертво привязана к огромному состоянию. Вещью, которую нужно надежно запереть, чтобы никто не мог посягнуть на его, Идага, богатство. А потом — тихо и незаметно устранить, когда необходимость в этой обузе отпадет.

Мысль о том, чтобы оказаться в его власти в том мире, где ее права будут равны нулю, вызывала леденящий душу ужас. Здесь, в Гаваарде, у нее еще была тень надежды, призрачная защита местных законов и статуса матери. Даже когда отец запретил ей учиться, мать смогла все организовать, потратив собственные средтва. В Карведеле ее ждала только клетка.

Она посмотрела на свои руки, все еще пахнущие статикой от голографических интерфейсов. Руки, способные собирать и разбирать сложнейшие схемы. Скоро им, наверное, придется учиться вышивать или подавать чай. Или просто безвольно лежать на коленях, ожидая приговора.

«Облачко», почувствовав ее смятение, выползло из-под пуфа и ткнулось влажным носом в ее ладонь. Она механически провела пальцами по его шелковистой шерстке, но в этот раз даже его успокаивающее мурлыканье не смогло разогреть лед в ее груди.

Она была девушкой, лишающейся будущего, которую вот-вот утащат с чистой, пусть и холодной, воды в болото, где она медленно и бесславно сгниет, не оставив и следа. Отчаяние, острое и безрассудное, поднялось в Агес комом к горлу. Она схватила руку матери, ее пальцы сжались с такой силой, что костяшки побелели.

— Мама... — голос ее сорвался на шепот, полный животного ужаса. — Устрой мне побег. Пожалуйста. Я не могу поехать с ним. Я не переживу этого.

Лерамина смотрела на нее с болью и ужасом. Она резко, почти болезненно, покачала головой.

— Нет, Агес. Не говори этого. Даже не думай. Это слишком опасно. Где ты будешь жить? На что существовать?

— Я смогу работать! Я... я переоденусь мужчиной! Как Ратье! Я уже делаю это здесь, я смогу и там! — Агес говорила торопливо, с отчаянной горячностью.

— Молчи! — Лерамина впервые за долгие годы резко повысила на нее голос. Ее собственные пальцы дрожали. — Это не игра, Агес! Подделка идентификационного чипа, мошеннические действия при его использовании... Это не несколько нарушенных правил в учебной программе! За это здесь, в Гаваарде, сажают в тюрьму. Надолго. И тебя, и меня. А в Карведеле... в Карведеле за такое, наверное, и вовсе казнят. Нет. Никогда. Я не потеряю тебя таким образом.

Лерамина видела в глазах дочери ту самую отчаянную решимость, что когда-то горела и в ее собственных, много лет назад, когда она, молодая гаваардка, впервые столкнулась с грубым и пышущим жаром миром Карведеля. Она сама тогда была готова на все, лишь бы остаться рядом с Шебадом, но то была борьба за любовь. Она помнила тот подавляющий гнет чужой культуры, где каждый взгляд оценивал ее как диковинку или слабость великого Шебада. Она годами уговаривала его вернуться в Гаваард, на свою родину, в знакомый комфорт, где у нее были хоть какие-то права. И он, любя ее, в конце концов уступил. Эта победа стоила ей нервов и здоровья, но она вырвала себя и его из того ада, куда теперь собирались утянуть ее дочь.