Код Ордела

Глава 6

Они шли по пустыне четыре дня. Время утратило привычные гаваардские границы, распавшись на простые, неумолимые циклы: ослепительный, палящий день и черную, звездную ночь, холодную до костей.

Агес научилась двигаться в ритме этого мира. Ее тело, сначала разбитое и ноющее, постепенно привыкало к долгим переходам. Она уже не просто сидела на спине у лисицы — она научилась чувствовать ее движение, предугадывать мягкое покачивание мощных мышц под собой. Днем лисица — орделец называл ее Зори — распускала свой веер, и под его сенью возникал оазис из тени и прохлады. Агес, прижавшись к теплой, пушистой спине лисы, чувствовала себя почти защищенной от безжалостного солнца.

Она узнала его имя на второй день. Он не представился — просто, когда она, запинаясь и показывая жестами на него, попыталась спросить, он коротко бросил: «Нами».

Днем они почти не разговаривали, двигаясь через бескрайнее море песка. Он шел рядом с Зори, его поступь была легкой и бесшумной, несмотря на грубые сапоги. А фиолетовые глаза постоянно сканировали горизонт, читая узоры на песке, как она когда-то читала голографические схемы. Агес молча следовала за ним, прислушиваясь к собственному дыханию и к скрипу песка под грубыми подошвами его штанов, которые она теперь носила.

Да и как разговаривать, когда его гортанная речь была для нее шифром, а ее гаваардский — бесполезным набором звуков. Но постепенно рождался свой, примитивный язык жестов и отдельных понятных им обоим слов. «Вода» — он показывал на флягу. «Есть» — постукивал по пайку. «Остановка» — поднимал руку ладонью вперед.

Но с наступлением темноты, когда Нами разжигал фазовый катализатор и мир сжимался до островка теплого света в океане холода, наступало все менялось. Агес снова становилась ученицей, а ее наставником выступал суровый орделец.

Нами не был терпеливым учителем в гаваардском понимании этого слова. Он не читал лекций и не давал пространных объяснений. Его метод был прост и прямолинеен. Он брал в руки предмет — свой радар, нано-флягу, разобранный импульсный блок питания — и, глядя на Агес, четко и коротко произносил его название на своем гортанном языке. Потом ждал, пока она не повторит, коверкая непривычные звуки. Если она ошибалась, он хмурился и повторял снова, без раздражения, но и без поощрения. Если получалось — кивал, и его фиолетовый взгляд на мгновение терял свою суровость.

Затем он показывал, как подключить источник питания, как считать показания радара, игнорируя помехи, как разобрать и почистить сопла фляги-конденсатора. Его большие, шершавые пальцы, казалось, были созданы для грубой силы, но они двигались с ювелирной точностью.

Агес ловила каждое движение, каждое слово. Ее собственные пальцы, сначала неуверенные и дрожащие, постепенно набирались сноровки. Инженерная логига помогала ей понимать, почему тот или иной предмет работает именно так, а не иначе. И Нами, кажется, начал это замечать. В его взгляде, когда она с первого раза правильно собрала разобранный им сейсмо-датчик, мелькнуло нечто большее, чем просто удовлетворение. Нечто вроде уважения.

И были моменты, когда суровая маска спадала полностью. Это случалось вечерами, когда Зори, накормленная и довольная, устраивалась у потухшего катализатора и начинала свою странную игру. Она подолгу могла гоняться за собственным хвостом, вращаясь на месте, пока не падала на песок, оглушенная собственным же вертолетом. Или внезапно начинала рыть яму без видимой цели, с азартом разбрасывая песок во все стороны, пока не оказывалась в аккуратной яме, с блаженным видом засыпая прямо в ней.

В один такой вечер, наблюдая, как Зори с комичной серьезностью пытается поймать отражение звезды в полированной поверхности фляги, Агес не смогла сдержать смех. Это был тихий, сдавленный звук, больше похожий на всхлип, но в тишине пустыни он прозвучал невероятно громко.

Нами, чинивший ремень своей сумки, поднял голову. Его взгляд скользнул с нее на Зори, которая, удивленная собственным отражением, села на задние лапы и наклонила голову набок, издавая короткие, вопросительные повизгивания. И тогда с Нами произошло нечто удивительное.

Уголки его губ дрогнули, а затем он рассмеялся. Это был не гаваардский, вежливый и беззвучный смех, а низкий, грудной, искренний.

Агес замерла, глядя на него. Резкие черты его лица вдруг сгладились, сделав его моложе и... человечнее. Впервые за все дни она увидела в нем просто молодого человека.

Их взгляды встретились над забавной фигуркой Зори, и в этот миг между ними что-то изменилось. Исчезла невидимая стена настороженности. Они сидели и смеялись вместе, два чужих человека из несовместимых миров, объединенные абсурдным зрелищем игры пустынной лисицы.

Но во всем их путешествии было лишь одно неудобство — охота Зори. Уловив большими ушами и вибриссами на ногах дичь под песком, лиса напрочь забывала про девушку на своей спине. Ее тело, до этого плавно покачивающееся, вдруг замирало, напряженное, готовое к броску. Уши настораживались, поворачиваясь как локаторы, а вибриссы на широких лапах-снегоступах трепетали, улавливая малейшее движение в толще песка.

Агес научилась чувствовать этот момент — легкую дрожь, пробегавшую по спине Зори, едва заметное изменение ритма дыхания. Но даже это предупреждение не всегда спасало. Дважды за эти дни, застигнутая врасплох, она летела в песок, когда Зори резко прыгала в сторону или вгрызалась мордой в дюну.

Первый раз это вышло почти комично. Агес, убаюканная монотонным шагом, дремала, уютно устроившись в густом меху. Внезапно мир перевернулся. Ее швырнуло вперед, и она кубарем скатилась по рыжему склону, зарывшись лицом в теплый, как свежий хлеб, песок. От неожиданности она не испугалась, лишь отряхиваясь, с изумлением наблюдала, как Зори, не обращая на нее ни малейшего внимания, яростно роет передними лапами, а затем вытаскивает из песка крупное, покрытое блестящим хитином насекомое, с громким хрустом разламывая его мощными челюстями.

Нами, шедший чуть впереди, лишь бросил на нее короткий взгляд, убедился, что цела, и фыркнул — то ли одобрительно, то ли с насмешкой. Слов не последовало, лишь жест, велевший ей подниматься и возвращаться на свое место. Стыд и досада вспыхнули на ее щеках, но смех, который она вдруг поймала в его фиолетовом взгляде, был таким быстрым и беззлобным, что обида мгновенно улетучилась.