Код Ордела

Это была пустынная лисица. Но такая, каких Агес видела разве что на голографических схемах, иллюстрирующих местную фауну. И все схемы безнадежно умалчивали об их истинных размерах. Существо было огромным, его спина была бы ей по грудь, будь оно на ногах. Оно лежало, свернувшись, и его лисья морда, узкая и умная, покоилась на основании собственного хвоста. На лапах-снегоступах Агес разглядела сейсмо-чувствительные вибриссы, длинные и жесткие. А те самые красные глаза, лишенные зрачков, были неподвижно устремлены на нее. В них не читалось ни любопытства, ни злобы — лишь спокойное, древнее равнодушие хищника, наблюдающего за букашкой.

Внезапно лисица шевельнула хвостом и он раскрылся, словно веер во всю свою невероятную ширь, затмевая собой все вокруг. Он был развернут таким образом, что полностью скрывал тело животного, образуя идеальный защитный барьер, из-за которого выглядывала лишь голова.

Агес разглядела структуру: несколько длинных, упругих «ребер», покрытых густым огненно-рыжим мехом, расходились из единого основания у крупа. Между ними была натянута тончайшая, почти прозрачная перепончатая кожа, испещренная сложным узором из золотистых прожилок. В свете фазового катализатора эта перепонка отливала перламутром и казалась сотканной из самого заката.

Лисица зевнула, и в свете катализатора сверкнули клыки, длинные и слегка загнутые внутрь, чтобы надежно удерживать скользкую, покрытую жесткой шерстью добычу. На коренных зубах можно было различить специальные режущие кромки, способные разгрызать даже прочные хитиновые панцири местных насекомых.

Ледяной ужас сковал Агес. Ее пальцы впились в грубую ткань под ней. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь даже дыхания, способного спровоцировать это великолепное и ужасающее создание.

Незнакомец заметил ее панику. Он не повернулся к лисице, лишь слегка склонил голову, словно прислушиваясь. Потом он медленно поднял руку — пустую, раскрытую ладонью вверх — и сделал ею короткий, успокаивающий жест в ее сторону. Его взгляд, все так же фиолетовый и пронзительный, встретился с ее испуганным. Он не улыбнулся, не кивнул. Он просто показал ей свою пустую ладонь, а затем указательным пальцем медленно провел по воздуху от лисицы к ней и обратно, после чего слегка покачал головой: «Нет».

Оно тебя не тронет.

Жест был настолько ясным и уверенным, что паника в груди Агес отступила на шаг, уступая место ошеломленному изумлению. Она перевела взгляд с него на лисицу. Та по-прежнему сидела неподвижно, словно изваяние, лишь кончик ее носа чуть вздрагивал, улавливая запахи. Алый свет ее глаз казался почти гипнотическим на фоне сияющего веера.

Незнакомец что-то негромко и гортанно произнес, обращаясь к зверю.

В ответ раздался легкий, шелковистый шелех. Огромный хвост-веер плавно, без единого звука, сложился. «Ребра» мягко сошлись друг с другом, перепонка бесследно скрылась в густом меху, и через мгновение перед Агес была уже просто огромная лиса с невероятно пушистым, но теперь вполне обычным на вид хвостом, который она обвила вокруг своих лап. Она легким, почти невесомым движением уложила голову на его основание, прикрыла глаза, оставив лишь тонкие щелочки, из которых сочился тусклый красный свет, и замерла, демонстративно устраняясь из диалога.

Агес сглотнула, чувствуя, как сухо и больно в горле. Она все еще боялась.

Он заметил, что она не ест, а лишь сидит, сжимая в пальцах брикет. Его тень снова упала на нее. Агес инстинктивно вжала голову в плечи, ожидая окрика или удара. Но вместо этого он просто ткнул пальцем в паек, потом — в ее рот. Жест был грубоватым, но лишенным угрозы, скорее... констатирующим. Как если бы он показывал дикому зверьку, где миска с водой. Ешь. Тебе это нужно.

Агес медленно, почти неверяще, потянулась к пайку. Пальцы дрожали, скользя по гладкой, вощеной упаковке. Она с трудом отломила маленький кусочек, следуя вбитым с детства правилам: есть медленно, бесшумно, крошечными порциями, не смотреть в глаза мужчине, пока он сам не обратится, не привлекать внимания. Она поднесла крохотный кусочек ко рту, стараясь жевать так, чтобы не было слышно. Вкус был нейтральным, чуть солоноватым, но для ее изголодавшегося тела он показался пиром богов. Однако она сдержала порыв жадно проглотить все сразу и отломила следующий, такой же небольшой кусочек.

Незнакомец наблюдал за ней, его фиолетовые глаза сузились. Вначале он одобрительно хмыкнул, когда она взяла еду — видимо, был рад, что его «обуза» не умрет с голоду прямо у него на глазах. Но по мере того как Агес продолжала свою тихую, чинную трапезу, его брови медленно поползли вверх, а на лбу залегла глубокая складка недоумения.

Она сидела, сгорбившись, стараясь казаться меньше, вжаться в песок, глаза опущены вниз, на свои дрожащие руки. Каждый ее жест был отточен годами жизни в обществе, где любая яркая эмоция или неосторожное движение считались дурным тоном для женщины. Скромность, покорность, тишина — вот удел женщины. Так она вела себя с отцом, с матерью, с прислугой. Так, как она полагала, следует вести себя с любым мужчиной, особенно с таким грозным и непредсказуемым. И лишь в своих покоях, в одиночестве, она могла быть собой.

Незнакомец резко, почти грубо, кашлянул. Агес вздрогнула и замерла с кусочком пайка на полпути ко рту, готовая в любой момент вжаться в землю, ожидая гнева. Он злился, и она тщетно пыталась понять, что она сделала не так.

Он что-то произнес. Его голос прозвучал не громче, но в нем явственно слышалось раздражение. Слова были непонятны, но интонация ясна: «Что ты делаешь?»

Он сделал широкий, размашистый жест рукой, явно показывая на весь паек, потом тыкнул пальцем в ее рот, а затем ударил себя открытой ладонью в грудь. Его посыл был кристально ясен: Ешь! Ешь много! Тебе нужны силы! Здесь не до церемоний!

Агес смотрела на него с немым вопросом в глазах. Ее разум отказывался понимать. Ей с детства внушали, что аппетит у женщины должен быть птичьим, что приличная девушка никогда не показывает, что она голодна. А этот... этот дикарь требовал от нее нарушить все правила.

Он фыркнул, видя ее растерянность, и снова указал на паек, на этот раз более настойчиво. Нет, она ошиблась. В его фиолетовых глазах читалось не злость, а скорее странное, сбитое с толку нетерпение, будто он наблюдал за странным, нелогичным существом, чье поведение не поддавалось никакому здравому смыслу.