Код Ордела

Савентин фыркнул, но в его глазах мелькнуло одобрение. Он вышел из комнаты, оставив её наедине с дочерью и с тихим утром, полным простых, совершенных смыслов.

Агес села в то же кресло, которое только что освободил её свёкор, смотря в фиолетовые глаза своей дочери и попутно обдумывая, как все изменилось.

Да, их свадьба полтора года назад удалась на славу! Веселье было таким, что отголоски его аукались по всему городу ещё целый месяц. Даже «Хранитель» в своём отчёте за тот период лаконично отметил «аномально высокий уровень шума в жилых секторах и повышенный расход рекреационных ресурсов». Апофеозом стал подвиг двух перебравших пилотов-ордельцев, которые, движимые братской любовью и избытком праздничного самогона, решили устроить ночные гонки на служебных глитерах. Итогом стал пролом в «Песчаной Вуали» с той стороны, где скалы уходили в глухой каньон. Повезло, что не на виду у торговых путей, а то бы огромный кусок города, будто мираж, виднелся в пустыне любому пролетающему мимо. Ремонт, впрочем, занял всего три дня, но легенда о «свадебном проломе» уже обросла невероятными подробностями. Нами потом лично гонял тех пилотов по пустыне на учебных треках до полного изнеможения.

Тали, как и предсказывала, доросла до звания старшего пилота. И теперь с чистой совестью и законным основанием гоняет новобранцев так, что у тех дым из ушей идёт. Уже три официальные жалобы поступило на неё в Совет. Жалуются, что мол, командир излишне строг, требует невозможного и называет «птахами», не способными отличить нос глитера от хвоста. Нами, прочитав эти жалобы, смеялся до слёз. Тали лишь фыркала: «Пусть поплачут. В небе слюнями не летают».

Киара, как неутомимая пустынная буря, по-прежнему хозяйничает на своих плантациях, только теперь с сыном — маленьким, шустрым Эриком, который, кажется, унаследовал материнскую энергию в двойном размере. Её муж периодически пытается удержать жену от слишком рискованных экспериментов с гибридизацией, но Киара... Она такая, что где сядешь, там и слезешь. Переодически она с подкидывала Эрика Агес и Нами, заявляя: «Вам тренировка!», и тогда в их модуле начинался хаос, по сравнению с которым спасение города от затопления казалось Агес тихой медитацией. Глядя на эту кутерьму, она как-то задумчиво сказала Нами: «Может, чуть позже… мы провернём похожий трюк? Только добавим к Шанеле ещё и Облачко с Зори. Пусть будет полноценный питомник». Нами на это лишь только хмыкнул, но в его глазах загорелся огонек.

Лерамина… Лерамина снова выходит замуж. Отчим Агес — тихий, учёный-архивист с Гаваарда, мало напоминающий яркого, бурного Шебада. Но в его спокойных глазах есть та самая глубина и надёжность, которых, как призналась как-то мать, ей всегда не хватало. Агес, познакомившись с ним, нашла его человеком немного замкнутым, но искренним. Она рада за мать. Рада, что Лерамине наконец-то не нужно ни от кого прятаться, ни за кого бояться. Они с Нами уже получили приглашение на церемонию и вовсю готовятся к поездке в Гаваард. Правда, Нами ворчит насчёт необходимость надевать дурацкий фрак, но в глазах у него тёплое понимание.

Отношения с Карведелем и Гаваардом стабилизировались до состояния холодновато-деловых, но взаимовыгодных. Торговые коридоры работают, технологии «АркТека» тихо революционизируют целые отрасли, а Ордел получает ресурсы и признание. Недавно, однако, случился небольшой дипломатический скандал. На общей межсекторной конференции по распределению квот на редкие ископаемые Ордел представляла… Агес Илдарин. Женщина. На совещании, где обычно сидели исключительно седовласые карведельские патриархи и гладколицые гаваардские логистики. Шок, перешёптывания, даже попытка протеста со стороны карведельской делегации. А всё почему? Потому что накануне Нами, уставший после недели аврала на гидропонных фермах, просто махнул рукой: «Любимая, ты же всё знаешь лучше меня. Справишься. Мне бы выспаться». И она справилась. Отстояла интересы города, оставив оппонентов в тихом бешенстве и молчаливом восхищении. После этого случая в Орделе появилась новая поговорка: «Хочешь мира — готовься к войне. Хочешь выиграть переговоры — отправь Агес».

И ведь всему Орделу не было никакого дела, что после конференции у нее еще неделю тряслись колени!

Вербета нашли мёртвым. Тело, изуродованное и брошенное в канаве. Даже его мать, узнав, отказалась забирать его для погребения, лишь сухо сказав посланнику: «Он сам выбрал свою смерть». Карведельские власти, не желая лишнего шума, тихо кремировали его в пустом зале муниципального крематория. Никто не пришёл. Ни друзей, ни родных. Так и закончилась история человека, которого погубила гордыня и желание быть правым любой ценой.

Идаг… Идаг осуждён. Его приговорили к пожизненному изолятору в высокогорной тюрьме Карведеля. Агес слышала, что это холодное, сырое место, где даже звуки города почти не долетают. Суд был долгим, показательным, с разбором всех его махинаций и заговоров. Агес на него не пошла. Ей совершенно не интересно, что с ним будет дальше. Его тень наконец перестала падать на её жизнь. Иногда, в редкие тихие минуты, она вспоминает отца и ту злобную записку, которую Шебад оставил брату. «На большее не надейся». Кажется, Идагу не удалось надеяться даже на малое. Его мир, выстроенный на жадности, ненависти и презрении, рухнул, погребя под обломками его самого. А её шумный, сложный, наполненный любовью, работой, криком дочери и тёплым дыханием Нами в затылок мир оказался сильнее. И в этом была главная победа. Не над дядей. Над самой идеей о том, что её место — в тишине и покорности.

А сейчас, качая на руках засыпающую Шанелу, Агес смотрела в окно, где над дюнами поднималось второе солнце, заливая пустыню медовым светом. Впереди была жизнь, не похожая на сказку, но ставшая ею. Сказка, которую она выковала своими собственными руками и сердцем. И это было лучше любой мечты.

* * *

Тюрьма Карведеля и правда была холодной. Сырость сочилась сквозь полированную базальтовую кладку тысячелетней давности, пропитывая воздух запахом плесени. В камере не было окон, только светящаяся панель в потолке, дававшая безжизненный, мертвенный свет, и тяжелая дверь из сплава, в которой даже смотрового глазка не было. Лишь щель для передачи пищи. Звуки города сюда не долетали. Только редкие шаги охранника в коридоре, отдававшиеся приглушенным эхом.