Приют повышенной волшебности

Рита резко открыла глаза. По ее щекам непрерывным потоком текли слезы. Она тяжело, прерывисто дышала, чувствуя, как ее сердце бьется в унисон с сердцем Кэссиана.

Парень медленно отнял свои ладони от ее висков. Он смотрел на нее своими глубокими, изумрудными глазами, и в его взгляде было столько невысказанной надежды и страха, что у Риты перехватило дыхание. Теперь она знала все. Каждую его рану, каждую потерю и ту невероятную силу, которая связала их души в единый узел.

В ее памяти мгновенно, яркими вспышками пронеслись все странные детали: вертикальная форма зрачков Кэссиана во время их первой встречи под дождем, его детское упрямое желание увидеть Смауга добрым в фильме, хотя он уже был убит в просмотренном ранее “Хоббите”. То, с какой жадной, благоговейной скоростью он прочитал "Четвертое крыло" и как ухватился за "Железное пламя", где с сегодняшнего дня лежали две закладки… Так вот почему его так сильно интересовали книги о всадниках и драконах! Он сам был драконом!

— Ты… дракон, — прошептала девушка дрожащим голосом, когда они молча вернулись на кухню.

— Да, — улыбнулся Филипп. — Кэссиан и его семья — драконы горного хребта. Почему ты ей не говорил?

Парень густо покраснел, утыкаясь взглядом в свою чашку с чаем, отвечая, он обращался именно к ней:

— Я боялся, Рита… Боялся, что ты испугаешься меня и не примешь таким чудовищем. Особенно после того фильма, где дракон только и делал, что сжигал города ради золота. Если люди снимают такое кино, значит, они не верят в наше благородство.

— Но это же совсем не так! — Рита порывисто сжала его теплую ладонь. — Ты судишь по одному глупому фильму! То есть… не глупому, фильм гениальный. Но он не решает за всех! Для меня ничего не изменилось, Кэссиан! Ты слышишь? Ничего!

Кэссиан посмотрел на нее так, что Рита отчетливо ощутила: теперь их связь стала абсолютно нерушимой.

— У меня есть еще одна просьба, насчет правок. Последняя просьба вообще и единственная лично от меня, — обратилась девушка к автору.

— Как быстро растут аппетиты, — развеселился Филипп, — то ничего менять не нужно, а теперь просьбы об изменениях растут как грибы после дождя. Но на одно я согласен.

— Верни к жизни отца Кэссиана. Он второстепенный, и, значит, его смерть не важна для сюжета. И пусть оба родителя будут здоровы, и пусть прошлое Кэссиана останется таким, каким стало! Воскреси его отца, а не отмени гибель.

— Так и запишем, воскрешаем отца, чтобы долг сына следить за матерью не был обязателен, чтобы сын мог остаться рядом с любимой в своей новой семье.

Кэссиан и Рита смущенно переглянулись, ответили в унисон.

— Да.

Филипп согласился восстановить рукопись и загрузить черновики обратно на сайты самиздата. По дороге домой Кэссиан заметно крепнул. Похоже, на него благотворно влияло восстановление не только сведений о нем самом, но и всего его мира.

В пути Рита сообщила Кэссиану о том, что видела серый силуэт человека в его прошлом, но дракон не мог вспомнить ничего подобного, и в целом отвечал растерянно, даже скупо. Девушка ощущала, что мысли парня поглощены тем, что семья, которую он навсегда похоронил — вернется.

— Ты… можешь отправиться обратно в город, к родителям? — спросила она о том, чего боялась.

— Я чувствую, что могу. Но не уверен, что затем мне удастся вернуться обратно… к тебе. Каждый из нас создает свою новую семью, для меня счастье знать, что родные существа и края будут возвращены.

Рита смутилась, и постаралась сосредоточиться на дороге. Она понимала, что значат его слова о новой семье, от чего это загоняло ее в еще больший тупик. Имеет ли она право оставлять Кэссиана около себя, когда его сердце тоскует по родным?

А когда они вернулись и растерянно сидели на кухне, вдруг Рита набралась смелости и тихо попросила его о том, что не уходило из ее головы:

— Кэсс… Покажи Клеопатре Египет. Прямо сейчас. Покажи ей все. Прошу тебя.

Кошка на подоконнике чуть с ума от радости не сошла, издав победный, воинственный клич. Кэссиан улыбнулся и кивнул, накинул свой плащ, подхватил Клеопатру и направился к выходу, Рита проводила их до калитки. Девушка посмотрела на то, как привычно, по-родному небо озарилось его светом, и принялась ждать.

Их не было больше восьми часов, но для Риты, которая не решилась сомкнуть глаз, это время растянулось в бесконечность. Она ходила по кухне из угла в угол, то и дело поглядывая в темное, затем в рассветное, а после — уже в освещенное днем окно, за которым тихо шуршал сентябрьский ветер. Когда наконец дневное небо озарилось, девушка выбежала навстречу, не чувствуя под собой ног от волнения.

Плащ Кэссиана был слегка запылен, в руках он бережно нес Клеопатру, которая выглядела так, словно только что вернулась с триумфального парада в свою честь. Ее короткая шерсть была слегка взъерошена ветром, а в огромных золотистых глазах горел такой огонь, какого Рита не видела в ее взгляде никогда.

Как только Кэссиан бережно опустил кошку на ступеньки крыльца, Клеопатра не побежала в дом, а гордо воссела на перилах и, закрыв глаза, начала свой рассказ. Ее голос звучал не как обычно — надменно и требовательно, а с дрожью благоговейного трепета, смешанного с горькой, щемящей ностальгией.

— О, смертная… — начала Клеопатра, и ее голос дрогнул. — Ты даже не можешь представить, какой это был дар. Кэссиан… он показал мне мой дом. Мой настоящий дом, который я не видела столько веков, пока блуждала по чужим землям в телах простых, ничем не примечательных кошек.

Она открыла глаза, и в них стояли слезы, которые она тщательно скрывала от посторонних глаз, поворачивая голову к солнцу.

— Мы были в Бубастисе. В моем священном городе. Кэссиан перенес нас прямо к руинам храма, когда луна была в зените. Ты должна была видеть это… Каменные колонны, которые когда-то взмывали в небо, поддерживая крышу, расписанную лазурью и золотом, теперь стоят полуразрушенные, покрытые песком и редкой сухой травой. Но даже в руинах они прекрасны. Луна освещала обломки статуй, и мне казалось, что я слышу эхо тысяч голосов, которые когда-то пели гимны в мою честь.

Клеопатра замолчала на секунду, ее хвост нервно дернулся.

— А наутро он показал мне место, где археологи, эти любопытные смертные в странных одеждах, раскопали часть священных залов, и я видела, как они бережно очищают песок с фресок, на которых изображена я… в образе кошки с солнечным диском над головой. Они даже не подозревают, что та, кого они изучают, сидит сейчас на перилах крыльца в далекой России и рассказывает об этом своей хранительнице.

Голос Клеопатры стал тише, в нем зазвучала горечь.

— Я видела, как изменился Египет за эти тысячелетия. Там, где когда-то шумели базары и благовония курились до небес, теперь стоят бетонные дома и ездят громыхающие повозки без лошадей. Воздух больше не пахнет лотосом и миррой, он пахнет пылью, выхлопными газами и… забвением. Мой великий храм в Бубастисе теперь лишь туристическая достопримечательность. Я видела, как люди в ярких одеждах ходят среди руин, делают снимки своими блестящими прямоугольниками и смеются. Они не молятся. Они не приносят даров. Они просто смотрят на камни, не понимая, что в этих камнях застыла душа целой цивилизации.

Клеопатра повернула голову к Рите, и в ее золотых глазах сверкнула старая, королевская гордость, смешанная с болью утраты.

— Я не могла вернуться туда все эти века. Когда мое тело умирало здесь, в Египте, моя душа не угасала. Она переселялась. Я рождалась снова и снова, но не на священной земле Нила. Я открывала глаза в сырых подвалах Петербурга, в жарких дворах Стамбула, в холодных амбарах Сибири. Я была дворовой кошкой в Париже, которая ловила крыс в канализации. Я была домашней любимицей в Лондоне, которая спала на шелковых подушках, но тосковала по солнцу, которого там почти не бывает. Я жила в телах кошек по всему миру, собирая крупицы памяти, ожидая момента, когда смогу вернуться.