Страница 33 из 103
До машины они дошли в торжественном молчании — Клеопатра на плече излучала такое самодовольство, что его, кажется, можно было видеть без всякого волшебного зрения. Рита пристегнулась, завела двигатель и уже собиралась тронуться, когда в салоне раздалось — весомо, с расстановкой, тоном нотариуса, зачитывающего завещание.
— Итак. Ты сказала: любую просьбу, что в твоих силах.
Рита насторожилась. Такая официальность в голосе богини точно не предвещала ничего дешевого.
— Сказала. И выполню. Чего ты хочешь?
— Крылышки.
— Что?
— Крылышки. Острые. Из этой вашей красно-белой забегаловки с бородатым стариком на вывеске. — Кошка таки перебралась с плеча на пассажирское сиденье и уселась, обернув лапы хвостом, глядя на Риту в упор золотыми глазищами. — Ты их ела с отцом, когда мы жили в городе. Я помню запах на твоей одежде — вы приходили счастливые, пахли праздником и специями, и ты еще потом полвечера рассказывала мне, какой папа смешной, когда обжигается. И семгу. Малосольную. Ты ее брала дважды за два года. Оба раза резала тонюсенькими ломтиками и смаковала по кусочку с таким лицом, будто причащаешься. Я хочу это. И то, и другое. Сегодня.
Рита моргнула.
— Из всего, что могла потребовать древняя богиня — жертвенный алтарь, храм, хотя бы новый лежак, ты выбрала крылышки из фастфуда и малосольную рыбу.
А потом до нее дошло, и она развернулась к кошке всем корпусом:
— Клео. Нет. Тебе нельзя! У тебя гастрит! Тебе нельзя ничего, кроме лечебного корма, ты же сама знаешь! Острое! Соленое! Да у тебя от одного крылышка будет такое обострение, что…
Она осеклась, потому что Клеопатра смотрела на нее странно. Долго. Выразительно. С тем особенным терпением, с которым смотрят на очень любимого, но очень глупого и медленного человека.
— Что? — спросила Рита.
— Я жду, — пропела кошка, бархатно.
— Чего ждешь?
— Когда до тебя дойдет.
— Что дойдет?!
Клеопатра вздохнула — глубоко, многострадально, всеми тремя тысячами лет сразу.
— Я, конечно, надеялась, что ты догадаешься сама. Ну, или хотя бы, что твоя умная подруга-зануда со своими схемами на холодильнике осознает. Но нет. Придется озвучивать. — Абиссинка подалась вперед. — Смертная. Ты в курсе, что то, что я богиня, не отменяет того, что я в теле кошки? Обычной, смертной, как и ты, кошки. С обычным, между прочим, гастритом. Который ты — та-дам! — можешь вылечить. Касанием. Как лечишь всех подряд третий день. Собак. Котов. Чужих такс. Кота женщины, которая пишет на тебя жалобы президенту. Всех, кроме…
Она не договорила. Не понадобилось.
Рита сидела, вцепившись в руль, радовалась, что так и не тронулась, и чувствовала, как от шеи вверх ползет жаркая, постыдная волна. Три дня. Три дня она светила руками направо и налево — Джоконда, Жучка, Батон, Оладушек, Зевс, Шпрот, Пельмень, Терминатор, Хэппи, Маркиз, Пельмень, Терминатор а теперь и Фрида, — она вела с Лерой таблицу на три десятка строк, она выучила, где у кошки селезенка… И ни разу. Ни единого раза ей не пришло в голову посмотреть — вглубь, с усилием — на ту, что сидела рядом все это время. Что спала у нее в ногах. Что второй год ела корм со вкусом медицинской необходимости, пока Рита могла уплетать крылышки воспоминаний.
— Клео… — голос сел. — Я… какая же я…
— Ну-ну, без самобичевания, — кошка дернула ухом. — Это скучно.
— Нет, подожди. — Рита повернулась к ней целиком. — Ты сидела рядом. Каждый день. Я лечила кота Алевтины, Клео! Маркиза! Я его гладила и печень ему латала, а ты сидела на крыльце и смотрела! И молчала! Почему ты молчала?!
— Потому что богини не просят, — с достоинством ответила Клеопатра. Но кончик хвоста дрогнул, и следующая фраза вышла чуть тише: — И потому что мне было интересно, когда ты вспомнишь сама. Я бы и дальше ждала, только вот мы в городе, и крылышки…
Это было хуже любого упрека. Рита зажмурилась.
— Прости меня. Пожалуйста. Я идиотка. Ты для меня такая… всесильная, вечная, и я забыла, что в тебе может болеть. Что ты терпишь. Ты же терпела, да? Все это время, когда я при тебе ела всякое например, а ты…
— Лечи давай, — перебила кошка. — Прямо тут. Парковка пустая, свидетелей нет, вечер удобный. Хватит слов, переходи к процедурам. Моя болячка маленькая, и я вижу в тебе есть на нее силы. Это не серьезное лечение, а техническое обслуживание богини.
И Рита перешла. Прямо там, на парковке у психологического центра, в малиновом Пежо с заглушенным двигателем, она положила обе ладони на мягкие бока — и посмотрела. Вглубь. С усилием.
В желудке Клеопатры тлело красное пятнышко. Маленькое, аккуратное, ухоженное месяцами диеты — но настоящее, застарелое, с четкими краями хронической болячки. Оно тлело там, наверное, еще с тех самых котеночьих времен, когда она лежала в грязи у канавы, — и два года напоминало о себе каждым приемом пищи.
— Маленькая моя, дочик — прошептала Рита, и золото потекло из ладоней — теплое, густое, виноватое. — Прости. Прости-прости-прости…
Пятнышко сопротивлялось недолго — зашипело беззвучно, съежилось и растаяло, как последний ледок в апреле. Клеопатра сидела неподвижно, прикрыв глаза, и по тому, как медленно, послойно расслаблялось под ладонями маленькое тело, Рита вдруг с пронзительной ясностью поняла, как давно и как привычно кошка носила в себе эту тихую боль. Так же, как сама Рита носила свой комок в ступне. Не жалуясь. Фоном.
Золотые искры погасли. Клеопатра открыла глаза, прислушалась к чему-то внутри себя — внимательно, как дегустатор. Потом потянулась всем телом, от усов до хвоста, и издала короткое, изумленное, почти котеночье "мрк".
— Ну и ну, — наконец, заговорила богиня. — Я и забыла, что живот может просто… быть. Не напоминать о себе. Просто быть. — Она встряхнулась. — Так. Прекрасно. А теперь — крылышки. Заводи свою малиновую колесницу.
— Клео, — Рита все еще не могла отпустить мысли, — но ведь острое и соленое все равно вредно. Даже здоровому желудку. И такому маленькому, кошачьему… Это же не лечится один раз и навсегда, ты снова его угробишь, и…
Клеопатра посмотрела на нее с бесконечным, ласковым, царственным снисхождением.
— И ты подлечишь, — резюмировала она просто. — Смертная. Подумай головой, она у тебя хорошая, я проверяла. Зачем, по-твоему, богине заводить собственного волшебного лекаря? Чтобы продолжать есть картон со вкусом курицы? — Она улеглась на сиденье, элегантно свесив хвост. — Инвестиция должна работать. Я спасла тебя от отчаяния, я подарила тебе силу, я, в конце концов, сегодня скакала на задних лапах за шнурком, как безмозглый подросток, — и все это, заметь, без единой жалобы. Я заслужила крылышки. И семгу. И, — она прикрыла глаза, — если ты попробуешь проехать мимо этой вашей красно-белой вывески, я начну орать. По-настоящему. По-кошачьи. У меня диапазон такой — соседи из другого конца города прибегут.
Рита посмотрела на нее. На эту рыжую, невозможную, вредную, трехтысячелетнюю нахалку, которая молчала о своей боли и выторговала себе фастфуд за чудо.
И засмеялась — легко и до слез.
— Едем, — сказала она, выруливая с парковки. — Крылышки. Семга. Все, что пожелает ваше величество. Ну и надо заодно купить мяса для навара в кашу. Только, чур семгу я тоже буду.
— Разумеется, будешь, — милостиво разрешила Клеопатра. — Пир — это когда вместе. Запомни, смертная, это тебе говорит специалист по пирам с трехтысячелетним стажем: еда в одиночку — это питание. Еда вдвоем — это уже праздник.