Приют повышенной волшебности

И там, наверху, тело кончилось, и осталась просто Рита.

Она упала на кровать лицом вниз и зарыдала — сразу, без разгона, взахлеб. Она рыдала о Матильде, которая прожила с именем всего одну ночь. О ее глазах, виднеющихся из коробки. О маме, спросившей "ты же ее спасешь?". О Пирожке — был весной такой Пирожок, тоже коробка, наспех выпрошенная в ближайшем супермаркете, тоже клиника, тоже утренний звонок. О всех подобных коробках за два года. Слезы шли и шли, подушка мокла, а они шли, как будто прорвало что-то, копившееся месяцами за всеми "прорвемся" и "у меня стаж, я справлюсь".

— Хватит. Не могу больше… — бубнила Рита в мокрую подушку, и слова выходили распухшие, бесформенные. — Все… всех раздам… в хорошие руки, за год можно всех… и больше никого. Никогда. Ни одной коробки не открою… Потому что не в кредитах дело… и не в том, что я ем постоянно гречку да подачки, не в том, что я не сплю… я бы вообще не спала… а вот это. Когда ты готова на все, а сделать ничего не можешь. Когда ты бес-по-мощ-на… вот это самое страшное… я так больше не могу… не могу…

Никто не спорил с ней. Дом молчал. Только где-то на границе слуха, на самом краешке уплывающего сознания — она уже проваливалась в тяжелую, обморочную полудрему — возник звук. Мурчание. Низкое, ровное, огромное — гораздо больше, чем может выдать кошка весом три с половиной килограмма, — оно заполняло комнату, как вода, и в нем, как в воде, растворялись слова. Голос отличался от привычного, звучал не в голове, как всегда, а словно бы в самой комнате, отзываясь тихим эхом от скошенного потолка.

— Тише, маленькая. Тише. Ты сделала все. Она ушла с именем, в тепле, не одна — а это больше, чем дает этот мир многим… Спи. Спи и знай. Я ждала два года, чтобы убедиться, что ты моя избранная в этой жизни. Больше не жду. Спи, девочка моя. Теперь все будет иначе.

"Странный сон", — подумала Рита из последних сил. И уснула.

Зазвенел будильник, оповещающий о вечернем обходе. Резкий и требовательный. За окном свет был вечерний, низкий. Закат уже нависал над лесом. Рита села рывком, пытаясь отделаться от ощущения опухлости лица, словно она перед сном съела пять кило селедки. Сердце бешено колотилось, и ужас окатил ее раньше, чем вернулась память. Она проспала день. Прошел весь день. Обед. Она проспала дневную кормежку и выгул! Впервые, раньше ни разу, никогда…

— Не бойся, — послышался голос с подоконника. — Все сыты, кроме разве что меня.

Голос был низкий, бархатный, с царственной ленцой и очень знакомыми интонациями, отчего по спине прошел холодок. Теми самыми интонациями, которые Рита два года слышала у себя в голове и списывала на одиночество и живую фантазию.

Только сейчас он звучал в комнате. Вслух. Колебля воздух, как любой настоящий, всамделишный звук.

На подоконнике, в медовом вечернем свете, сидела Клеопатра. Хвост фирменно обернут вокруг лап. Глаза — золотые. Не "показалось-золотые", не "свет так упал". Золотые, как два маленьких солнца, и свет в них был свой собственный.

— Приезжала Лера, с Антоном между прочим, — продолжила кошка, ее губы не двигались, но звук был четким, объемным, заполняющим комнату — Стучали, звонили, до тебя было не дозваться. Ключи от калитки ты подруге то дала, а вот от дома нет. Покормили всех, кроме меня, я же тут, с тобой заперта. Каши, правда, не было — ты не сварила новой, — так что раздали корм. Собак выгуляли. Записку на крыльце оставили, волнуются. Перезвони им потом. Но сначала меня покорми. — Пауза. — Ты дышать-то будешь, или тебе открыть окно?

— Ты… — Рита сглотнула. — Ты сейчас…

— Разговариваю. Да.

— Вслух.

— Мы уже установили этот факт. — А дальше привычное, язвительное, звучащее раньше только в голове Риты. — Ты всегда так медленно обрабатываешь новости, или только по воскресеньям?

Девушка сползла с кровати и села на пол, почему-то казалось, что так надежнее. Мысли неслись табуном. Сплю. Крыша поехала. Перенервничала. Обезвоживание. Надо выпить воды и позвонить психологу, вот прямо в воскресенье и позвонить, пусть сеанс только завтра… Хорошо, что он завтра.

— Ты не спишь, не сошла с ума, и психолог тебе не поможет, она хороший специалист, но по другому профилю, — сказала Клеопатра, читая все эти мысли с оскорбительной легкостью. — Сядь удобнее. Разговор из тех, которые ведут сидя.

И Рита (а что ей оставалось?) села удобнее. На пол, спиной к кровати, лицом к подоконнику, как в детстве перед телевизором.

— Меня зовут не Клеопатра, — начала кошка. — То есть Клеопатра — тоже, мне нравится это имя, ты хорошо выбрала, у моей девочки есть вкус… Но Клеопатра — имя в этой жизни. А всего жизней у меня было… много. Я — воплощение богини Бастет. Да, той самой. Египет, храмы, кошки, вот это все, что вы, смертные, рисуете на сувенирах, безбожно перевирая пропорции ушей. Я не так сильна, как в те времена, когда мне носили жертвы и строили святилища. Вера измельчала, а мы, боги, питаемся верой… но кое-что я все еще могу.

— Ты… богиня, — Рита не верила своим ушам. — Моя кошка египетская богиня. Которую я кормлю гастро-кормом.

— И это отдельный разговор, — с чувством отметила Клеопатра. — Но позже. Слушай дальше. В каждом воплощении я могу сделать одну вещь. Одну-единственную, один раз. Одарить силой одного смертного. Понимаешь? Один дар на одну жизнь. Я ношу его в себе, как последнюю монету, и трачу… да почти никогда и не трачу. Смертные редко того стоят, уж прости за прямоту, я на вас почти пять тысяч лет смотрю. — Она помолчала и улыбнулась. Рита действительно видела на мордочке абиссинки нежную легкую улыбку. — Два года назад девчонка вытащила из грязи умирающего котенка. Котенка, который еще не был способен использовать свою божественную силу, и, по правде говоря, мог погибнуть. Девочка же потратила на котенка все, что имела. Еще и залезла в долги. Не спала ночами. Часами сидела с котенком в больнице. Держала на груди и говорила, что с именем нельзя уходить. Я решила посмотреть, что из этой девчонки выйдет. Этот котенок, если ты не поняла, — это я. Так вот. Я умею ждать, времени у меня много… Вчера ночью ты рыдала так, что было слышно, полагаю, в Дуате. И я решила, что хватит смотреть. Этот дар твой. Я отдала его тебе. Сегодня. Пока ты спала.

— Дар, — повторила Рита. Слова доходили до нее, как свет далеких звезд, с опозданием. — Какой еще дар?

— Себе я оставила лишь крошку силы, — Клеопатра, по своему обыкновению, проигнорировала вопрос. — Совсем немного, на мелкие расходы. Разговаривать с тобой вслух, надоело, знаешь ли, стучаться в твою голову, там вечно код и кредиты. Ну и еще на пару фокусов. Остальное в тебе. — Она поднялась, потянулась и махнула хвостом в сторону лестницы. — Идем. Такое не рассказывают. Такое показывают. К вольерам, смертная. Посмотришь на свой дар в деле. Но сначала покорми меня, а то как-то нечестно получается.