Приют повышенной волшебности

Рита уже стояла. Уже держала ключи. Свободной рукой шарила по антресоли — пусто, переноски нет, отдана с Компотом, — ладно, коробку, полотенце. Надо купить нормальное количество переносок, тоже мне приют, где было две переноски, а теперь ноль. Где только найти на них денег?

Она не брала собак. Это было правило, писанное кровью ее психологических травм. Кошки — ее фронт, собак она брала только самолично подобранных. Почему-то потерю собак Рита переживала особенно тяжело, их взгляд был таким… человечным, таким понимающим.

Но это были ее родители. Ее мама — та самая, "можешь хоть тридцать кошек, но на своей территории", — стояла сейчас над умирающим щенком у озера и не могла уйти. И позвонила ей. Не в администрацию, а ей. Впервые за два года мамин голос произносил слова "мы не можем бросить" — и это значило больше, чем все несостоявшиеся семейные обеды вместе взятые. Они признали то, чему она себя посвятила.

— Мам. Стойте там. Никуда не уходите. Мух отгоняйте, воды дайте, если пьет из ладони, по чуть-чуть. Еды не давать. Я еду, двадцать минут.

Пежо, свеже починенный, летел по вечерней трассе как никогда в жизни. Солнце садилось слева, било в глаза сквозь лесополосу. Свет, тень, свет, тень.

Родители стояли у кустов ивняка, на границе пляжного песка и травы. Папа размахивал над землей сломанной веткой, мама сидела на корточках, придерживая возле крошечной мордочки крышку от термоса с водой. Щенок был… Рита видела всякое за два года. Она умела смотреть. Она присела, отвела рукой траву и посмотрела.

Маленькая, девочка. Недель пять, дворняжка, палевая. Худая мордочка, но подозрительно вздувшийся живот. Осмотрела на предмет внешних ран, не нашла. Значит, надежда невелика.

— Мы гуляли просто, — частил папа сверху беспомощно, — а она скулила. Мы бы прошли, Рит. Мы бы прошли и не услышали, если бы ветер был сильнее.

— Но вы услышали, — ответила Рита. — Это главное. Все правильно сделали. Все.

Она завернула щенка в полотенце — та даже не пискнула, только задышала чаще, — уложила в коробку на переднее сиденье. Перекинулась с родителями еще парой фраз — какими, не запомнила. Запомнила только мамин дрожащий голос ей в спину, у самой машины.

— Риточка… ты же ее спасешь? Ты же умеешь.

— Я постараюсь, мам.

Круглосуточная клиника приняла коробку из ее рук через пятнадцать минут. Дежурный врач — молодой, незнакомый — размотал полотенце, посмотрел, и лицо у него сделалось рабочим.

— Так. Состояние критическое. Интоксикация, обезвоживание. Шансы… — он посмотрел на Риту и не стал врать — Шансы есть. Но небольшие. Оперируем?

— Оперируем.

— Оплата вперед, простите, порядок такой. Операция плюс стационар, реанимация, сутки…

Сумма была почти в точности та, что оставалась на карте: вчерашние шесть тысяч, оставшиеся после ремонта пежо, плюс утренние пожертвования наличными — около трех тысяч, плюс — Рита мысленно поблагодарила Артема первый и последний раз в жизни — будущие четыре тысячи за билеты, которые она тут же, в приемной, оформила к возврату. Но, когда придут деньги — неизвестно.

Оплатила часть наличными, часть купюрами. Посмотрела на остаток: сто двенадцать рублей. До зарплаты пять дней. Кредитка пустая. Платеж по одному из кредитов в понедельник.

В шоке от понимания положения обновила страницу банка.

Тридцать тысяч сто двенадцать рублей. Залезла в последние переводы.

"Даже не думай отправлять обратно, ты этим нас оскорбишь" от папы. Захотелось плакать от благодарности, отчаяния и облегчения сразу.

— Идите домой, — вывел ее из финансовых прерий ветврач. — Это надолго. Мы позвоним.

Позвонили в одиннадцатом часу. Рита схватила трубку моментально.

— Оперировали долго, — голос врача был уставший, ровный. — Пришлось чистить желудок и кишечник, там… в общем, много пришлось чистить личинок. Операцию пережила. Сейчас в стационаре, под капельницей. Она очень слабая, я не буду обещать. Ночь покажет. Утром позвоним и скажем, как она.

— Спасибо, — прошептала Рита. — Спасибо вам.

Ночь была длинная, как коридор клиники. Рита ворочалась, взбивала подушку, лежала на спине, глядя на скат мансардной крыши. Клеопатра не спала тоже — сидела в изножье, столбиком, неподвижно, как на посту. Кошка растерянно изучала странное поведение девушки, объяснение которому было где-то в человеческой голове.

— Ей нужно имя, — сказала Рита в темноту в третьем часу. — Понимаешь? С именем нельзя уходить. Это правило. Оно работает. С тобой сработало.

Клеопатра молчала.

— Матильда, — сказала Рита. — Смотри, как хорошо: Ма-тиль-да. Серьезное имя. С таким именем не уходят. С таким именем живут до шестнадцати лет, воруют со стола, находят любящую семью и играют с фрисби в парке.

Она лежала и видела перед собой глаза щенка — темные, огромные на исхудавшей мордочке, смотревшие из коробки без жалобы, с одним только тихим вопросом: а что со мной будет дальше? И где-то между тремя и четырьмя часами ночи решение пришло само, простое и окончательное. Она оставит Матильду себе. Не в приют — а себе. Будет постоянный товарищ, а точнее подруга Жучке.

Потому что Матильду нашли родители. Потому что мама сказала "мы не можем бросить". Потому что бывают знаки, которые нельзя не прочитать, и щенок, найденный твоими родителями в тот самый день, когда пять хвостов уехали в новые дома, — это знак.

— Будет жить в доме, — шептала Рита, уплывая наконец в мутный предутренний сон. — Ты потерпишь. Она маленькая. Вы подружитесь… ну, ты привыкнешь… ну, ты смиришься…

Клеопатра подозрительно молчала, сидела в изножье и смотрела на спящую хозяйку. Долго. До самого света.

Из клиники не позвонили.

Рита поняла это в восемь двадцать, посмотрев на телефон. Обещали утром. У клиник "утро" начинается в восемь. Молчащий телефон — это плохо, она знала это. Знание, купленное дорого, за два года и множество коробок. Молчащий телефон утром — это почти всегда одно. Но, может, все-таки, о ней забыли?

Она позвонила сама. Длинные гудки. Никто не взял.

Пять минут Рита сидела на кухне неподвижно, глядя на турку, которую забыла поставить. В ногах вилась Клеопатра, что совсем не свойственно ее царственному статусу.

Кошка несколько раз пыталась заговорить с Ритой в голове, но девушка была слишком погружена в переживания.

Рита даже не выходила до сих пор на обход. В выходные она кормила животных позднее, но все же сразу, как просыпалась.

Сегодня же просто задумчиво сидела, уставившись в одну точку. Без четких мыслей, с почти растаявшей надеждой.

Потом телефон все же завибрировал.

— Да.

— Доброе утро… — голос вчерашнего врача, и по первым двум словам уже все было ясно, потому что "доброе" утро так не звучит. — Мне очень жаль. Мы делали все возможное. В пять утра началась острая… — он говорил еще какие-то слова, правильные, медицинские, честные, и Рита слушала их, как слушают шум воды. — …остановка. Реанимировали, но… Мне очень жаль. Она не выжила.

Матильда. Имя не спасло ее.

— Сколько я должна за кремацию? — спросила Рита. Голос сработал сам, ровно, на автопилоте — тот служебный голос, которым она два года разговаривала с клиниками.

— Ничего не нужно, — сказал врач тихо. — Мы знаем, что это даже и не ваш щенок, знаем о вашей деятельности. Поэтому наша клиника возьмет эти расходы на себя.

Рита положила трубку. Посидела. Встала.

Дальше тело работало без нее. Тело вышло во двор, доковыляло до летней кухни, наложило последнюю кашу в ведро, взяло пакет с кормом. Разложило еду по мискам — симфония лая и мяуканья гремела вокруг, как из-за стены. Тело поменяло воду в мисках. Тело сходило с Жучкой до опушки и обратно, потом с Зевсом, потом с Батоном в новой синей шлейке, потом с Алисой… нет. Алисы больше тут не было, Алиса была в семье, у себя дома, с девочкой, которой понравились ее ушки. Тело постояло у пустого угла вольера. Тело вернулось в дом, поднялось по лестнице на мансарду.