Страница 48 из 74
У ворот нас уже ждали. Я заметила их не сразу – сначала увидела фонари. Два масляных огня горели у кареты, отражаясь в лужах на мостовой. Рядом стояли двое стражников в синих мундирах с серебряными пуговицами, при алебардах. Один был пожилой, с седыми усами, другой – молодой, рыжий, с веснушками на лице. Они держались прямо, но в глазах молодого читалось любопытство, а в глазах пожилого – усталая обречённость: видно, не раз вызывали их по ночам.
Леди Арабелла стояла у кареты, кутаясь в тёмную шаль. Лицо её было бледным, но спокойным. Пальцы теребили край шали, и я поняла, что она тоже нервничает, хотя и не показывает.
— Арестовать его, — приказала она, кивнув на Филипа.
Старший стражник, тот, что с усами, подошёл к Филипу. Он двигался неторопливо, тяжело, сапоги его скрипели по мокрому гравию.
— Лорд Филип Эштон, — твёрдо произнёс он, глядя на барона сверху вниз, — вы арестованы по обвинению в шантаже и угрозах в адрес леди Элиссы Вэнс.
— Я ничего не делал! – закричал Филип, дёргаясь в руках Рагнара. – Это она меня оговаривает! Эта… эта ведьма!
Рагнар дёрнул его за ворот, заставляя замолчать. Филип всхлипнул и опустил голову.
— У нас есть письма, — сказал Рагнар, передавая стражнику пачку конвертов, перевязанных чёрной лентой. – И перчатка леди Элиссы. Он сам отдал их, когда мы прижали его к стенке.
Старший стражник взял улики, внимательно осмотрел. Он перебирал конверты, заглядывал в них, нюхал. Брови его нахмурились.
— Лаванда, — заметил он. — Тот самый запах, о котором говорила леди Арабелла.
— Он сам признался, — добавила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — И про перчатку, и про письма.
Стражник кивнул, сложил улики в кожаную сумку, висевшую у него на поясе.
— Завтра состоится разбирательство. Сейчас вы поедете в камеру, — он махнул рукой молодому коллеге. — Возьми его.
— В камеру? – Филип побелел как полотно. Даже губы его побелели. – Я барон! У меня права! Вы не имеете права!
— Права не дают вам права шантажировать леди, — холодно ответил стражник. – Увести.
Молодой стражник, рыжий и веснушчатый, подошёл к Филипу, взял его за локоть. Филип попытался вырваться, дёрнулся, но стражник держал крепко.
— Не сопротивляйтесь, лорд, — тихо сказал молодой, — хуже будет.
— Вы пожалеете! – крикнул Филип, глядя на меня. – Вы все пожалеете!
— Уводи, — повторил старший.
Филипа увели. Он всё кричал, но голос его удалялся, становился тише, глуше, и вскоре стих совсем, поглощённый шумом ветра и стуком сапог по мостовой.
Я стояла и смотрела им вслед, сжимая в руке свою перчатку – ту, что он украл, ту, что теперь была свободна. Пальцы дрожали, но уже не от страха – от облегчения.
— Всё кончено, — тихо сказала леди Арабелла. Она подошла ко мне, положила руку на плечо. — Ты молодец. Справилась.
— Это Рагнар справился, — ответила я, поворачиваясь к нему. Он стоял в двух шагах, слегка расслабив плечи, но в глазах его всё ещё горел красноватый огонь.
— Ты тоже, — сказал он. — Не убежала. Не закричала. Не упала в обморок.
— Я не из тех, кто падает в обморок, — усмехнулась я, чувствуя, как напряжение уходит, уступая место странной лёгкости.
— Знаю, — он кивнул, и на губах его появилась тень улыбки. — За это я тебя и ценю.
Мы остались втроём – я, Рагнар и леди Арабелла, на пустынной дороге перед каретой. Ветер стих, и стало очень тихо. Только где-то вдалеке слышался затихающий шум города.
Карета стояла у ворот, лошади перебирали копытами, и звяканье сбруи нарушало ночную тишину. Фонари на углах кареты отбрасывали жёлтые пятна света на мокрую брусчатку. Пахло сырой кожей, конским потом и нагретым маслом от фонарей.
Филипа увели. Последние его крики стихли где-то за поворотом, и теперь только ветер шумел в кронах старых лип, да где-то в городе пробили часы – один удар, второй, третий… половина первого.
— Всё кончено, — сказала наставница, выдыхая так, словно несла тяжёлый мешок и наконец поставила его на землю. — Завтра его осудят и изгонят из столицы. Королева подпишет указ.
— Спасибо, — я посмотрела на Рагнара. Он стоял в двух шагах, руки опущены, но плечи ещё напряжены. — Ты спас меня. Не только сейчас – тогда, на балу, потом… всегда.
— Это моя работа, – усмехнулся он, но в его глазах заметен был не холод, а тепло – ровное, спокойное, как угли, которые ещё горят, но уже не обжигают. — Не благодари.
— Твоя работа – быть рядом? – я подошла ближе, чувствуя, как гравий хрустит под ногами. Пахло от него дымом, кожей и чем-то ещё – можжевельником, как от леса после дождя.
— Работа – защищать, — он поправил прядь волос, упавшую на лоб. — А быть рядом – это награда. Я не заслужил её, но принимаю.
Он не двигался. Я стояла перед ним, чувствуя, как ветер треплет волосы, как холод ночи пробирается под плащ. И вдруг поняла, что не хочу больше ждать.
Я встала на цыпочки и поцеловала его в щёку – быстро, как птица клюнула. Щетина колола губы, и я почувствовала, как он замер. Даже дыхание остановил.
— Это тебе, — шепнула я, едва касаясь губами его уха. — За всё.
Он не ответил. Только рука его поднялась, замерла в воздухе, а потом легла мне на плечо – осторожно, почти невесомо. Потом он взял мою руку и поцеловал пальцы – медленно, бережно, касаясь губами каждого кончика, как тогда, у окна, но теперь без спешки, без страха, что кто-то увидит.
— Ты не представляешь, как я ждал этого, — прошептал он, не отпуская моих пальцев. — Не поцелуя. А твоего доверия.
— Оно у тебя есть, — ответила я, чувствуя, как горят щёки. — Уже давно.
— Знал бы – пришёл раньше.
— А я бы не открыла.
— Открыла бы, — он усмехнулся, но усмешка вышла мягкой, без обычной горечи. — Ты всегда открываешь тем, кто не боится.
Леди Арабелла кашлянула. Громко, настойчиво.
— Молодые люди, уже поздно. Завтра будет тяжёлый день. Едем.
Она стояла у открытой дверцы кареты, кутаясь в шаль, и в свете фонаря я увидела, как она улыбается – краешками губ, по-матерински.
— Иди, — сказал Рагнар, отпуская мою руку. — Я провожу тебя до дворца.
— Ты не поедешь с нами?
— Нет. Я полечу. Надо подумать.
— О чём?
— О том, как найти настоящего заговорщика. Филип – мелкая сошка. Кто-то умный стоит за ним.
Я кивнула. Он помог мне сесть в карету, легко коснувшись моей спины.
— До завтра, — сказал он.
— До завтра.
Дверца закрылась. Карета тронулась, и я выглянула в окно – он стоял у ворот, чёрный на фоне серого неба, и смотрел вслед.