Страница 54 из 136
Бьёрн кашлянул, и я почти была уверена: он скрывал смешок.
Хравн не изменился в лице.
Но глаза стали холоднее.
— Ярл позволяет многое женщине, которая не знает меры.
— Я знаю меру, — сказала я. — Семеро живых. Один мёртвый. И один годи, который пришёл не помочь, а разложить вину по удобным мискам.
— Вара, — сказал Эйрик.
Он стоял у входа в дальнюю часть дома. Видимо, слышал достаточно.
Я замолчала.
Не потому что испугалась.
Потому что знала: если продолжу, Хравн выиграет. Не спором. Толпой.
Эйрик подошёл ближе.
— Хравн, если пришёл молиться над Кнутом — молись. Если пришёл говорить о ведьмах, выйди.
Хравн медленно повернулся к нему.
— Люди должны понимать, почему смерть пришла в дом.
— Смерть пришла на корабле после стычки.
— А красная ткань? — спросил Хравн.
У меня похолодели пальцы.
Свейн.
Ткань.
Кто сказал Хравну?
Я посмотрела на старого кормчего. Он сидел у стены, пока я обрабатывала его руку. Лицо у него стало каменным.
Эйрик тоже заметил.
— Какая ткань? — спросил он.
Хравн мягко улыбнулся.
— Разве лекарка не сказала тебе?
Все взгляды повернулись ко мне.
Прекрасно.
Просто прекрасно.
Я могла солгать.
Сказать: не знаю. Никакой ткани. Старый Свейн бредил, я была уставшая, ничего важного.
Но красная ткань была слишком важна.
И слишком опасна, чтобы прятать её дальше одной.
— Сказала бы, — ответила я. — Когда перестала бы держать живых от смерти.
Хравн едва заметно склонил голову.
— У тебя всегда есть причина, чтобы скрывать.
— У вас тоже. Только мои причины обычно дышат.
Эйрик протянул руку.
— Покажи.
Я пошла в кладовую.
Ноги были ватными. Внутри всё снова звенело: горький запах, красная ткань в снегу, Лив на коленях, рука с серебряным кольцом. Я достала свёрток из-под чистой ткани и вернулась.
Дом молчал.
Я развернула обрывок на столе.
Красная ткань смотрелась в дымном утреннем свете почти чёрной. По краю — старое пятно. В углу — грубый шов красной нитью, темнее самой ткани. Запах поднялся слабый, но узнаваемый.
Горечь.
У меня сразу сжало горло.
Тора подошла ближе. Один вдох — и её лицо изменилось.
Не сильно.
Но я видела.
— Ты знаешь запах, — сказала я.
Она не ответила.
Эйрик посмотрел на неё.
— Тора.
Старая знахарка сжала губы.
— Горькие травы пахнут похоже.
— Какие? — спросила я.
— Многие.
— Какие давали Рагнхильд?
Тишина стала тяжёлой.
Хравн тихо сказал:
— Мёртвую жену ярла не следует тащить к окровавленному столу.
— А к отравленной чаше можно было? — спросила я.
Он впервые посмотрел на меня без улыбки.
Эйрик положил ладонь на стол.
Не ударил. Просто поставил.
И разговоры, которые начали подниматься, снова умерли.
— Откуда ткань? — спросил он.
Свейн поднялся.
— У одного из нападавших. Не у наших. Я нашёл, когда снимали с него пояс и ножи. Он держал её завязанной под рубахой, у груди.
— Как оберег? — спросил Асгейр.
Он тоже был здесь.
Конечно.
Стоял у боковой балки, бледный после бессонной ночи, но всё ещё красивый, собранный, с голосом, который умел звучать разумно.
— Или как знак, — сказал Свейн.
Асгейр чуть поднял брови.
— Знак чего? Старой тряпки?
Я посмотрела на него.
— Если тряпка старая, зачем носить её у сердца?
Он улыбнулся.
— Люди странны. Ты должна была привыкнуть.
— Я привыкла к тому, что странные вещи обычно кому-то нужны.
Эйрик взял ткань двумя пальцами.
— Ты видела её в памяти Лив?
— Да.
Теперь уже никто не засмеялся.
После Орма, кольца и кургана слово “память” стало звучать иначе. Не безопаснее. Просто серьёзнее.
— Лив бежала со свёртком красной ткани, — сказала я. — Её догнали. Ударили. Потом она прятала под камнем другое. Возможно, то, что было завернуто в эту ткань.
— Что? — спросил Бьёрн.
— Не знаю.
— А запах? — спросил Эйрик.
Я посмотрела на Тору.
Та отвернулась.
— Горький. Такой же был на мешочке Лив. Такой же Хальвдан помнит у чаши Рагнхильд.
Хравн сделал шаг вперёд.
— Ребёнок помнит страх, не чаши. Женщина из чужой тени плетёт верёвку из бреда, и ты позволяешь ей затянуть её на горле дома.
Эйрик медленно поднял взгляд.
— Осторожнее, Хравн.
— Я осторожен, ярл. Именно поэтому говорю сейчас. Ночь у кургана. Орм под стражей. Нападение на корабль. Мёртвый воин. Красная ткань. И в центре — она.
Он указал на меня.
Не резко.
Почти мягко.
От этого люди посмотрели.
Не все. Но многие.
В их глазах была не ненависть.
Усталость.
Страх.
Страх всегда ищет простую форму.
Ведьма подходит идеально.
Хрольв вдруг сказал:
— Она не убила Кнута.
Все повернулись к нему.
Он стоял у тела брата, держал перевязанную руку у груди и смотрел не на меня — на Хравна.
— Она бросила его, — сказал он. — И я буду ненавидеть её за это. Но она не убила его.
У меня перехватило дыхание.
Хравн медленно повернулся к нему.
— Горе путает слова.
— Нет, — сказал Хрольв. — Горе их чистит.
Бьёрн тихо хмыкнул.
Сигрун, сидевшая у раненого с переломом, подняла глаза. На лице у неё мелькнуло что-то похожее на уважение.
Хравн замолчал.
Потому что у мёртвого брата есть власть, которой нет у лекарки.
Эйрик свернул ткань обратно.
— Это будет храниться у меня.
— Нет, — сказала я.
Вот теперь все снова посмотрели на меня.
Да, Варя. Отличный момент спорить с ярлом при полном доме, свежем трупе и Хравне, который только и ждёт, когда ты сама поднесёшь ему верёвку.
Но остановиться не получилось.
— Если вы спрячете её, она исчезнет, как свёрток под камнем.
Эйрик подошёл ближе.
— Ты обвиняешь меня?
— Я говорю, что улики здесь слишком часто ходят без ног.
Свейн коротко рассмеялся.
— Хорошо сказала.
Эйрик не смеялся.
— Что предлагаешь?
— Ткань должна видеть не только я. Вы. Тора. Гудрун. Свейн. Бьёрн. И Коль, если надо понять, чем она была перевязана или где могла храниться.
— Коль кузнец, не ткач, — сказала Гудрун.
— Зато он умеет смотреть на вещь, а не на страх вокруг неё.
Гудрун подумала.