Лекарка для Викинга

Хальвдан сжал край рубахи. Изо всех сил. Так сильно, что побелели пальцы.

— Я не помню её лица, — сказал он еле слышно.

— Это не твоя вина.

— Помню запах.

— Какой?

Он закрыл глаза.

— Травы. Молоко. И горькое.

У меня внутри всё остановилось.

Горькое.

Не сейчас. Только не сейчас.

Я заставила себя не показать, как это слово ударило.

— Горькое? — спросила я мягко.

Он кивнул.

— В чаше. Тора ругалась. Кто-то сказал, что так надо. Мать плакала. Или я плакал. Не знаю.

Я почти не дышала.

Чаша.

Горький запах.

Рагнхильд.

Лив была права.

— Кто сказал? — спросила я.

Хальвдан открыл глаза.

И в этот миг дверь у входа закрылась.

Эйрик стоял в проходе.

Не знаю, сколько он слышал.

Но по его лицу поняла: достаточно.

— Хальвдан, — сказал он.

Мальчик вздрогнул так, будто его ударили.

Я медленно встала.

— Ему нельзя стоять на холодном полу.

Эйрик не посмотрел на меня.

— К себе.

— Отец…

— Сейчас.

Хальвдан опустил голову и пошёл мимо меня. Я хотела остановить его, сказать ещё хоть что-то, но Эйрик стоял неподвижно, и весь дом снова превратился в камень.

Когда мальчик ушёл, он наконец повернулся ко мне.

— Кто дал тебе право говорить с ним о матери?

Голос был тихий.

Очень опасный.

— Он сам спросил.

— Ты должна была позвать меня.

— Чтобы вы опять промолчали?

В его глазах мелькнуло что-то тяжёлое.

— Это не твоё дело.

— Он думает, что убил её.

— Я сказал — не твоё дело.

— Если ребёнок носит в себе вину за смерть матери, это уже дело любого взрослого рядом.

— Ты не его мать.

Слова ударили точно.

Я замолчала на секунду.

Слишком больно. Слишком неожиданно.

Потом сказала:

— Я знаю.

И, кажется, именно это его остановило.

Потому что я не стала спорить. Не стала кричать, что спасла его сына. Не стала доказывать право. Просто признала границу, за которую он ударил.

Но отступить не смогла.

— Я не его мать, Эйрик. Но я была рядом, когда он задыхался. И я слышала, как он пытается быть сильным вместо того, чтобы быть ребёнком.

Он подошёл ближе.

— Ты думаешь, понимаешь его лучше меня?

— Нет. Я думаю, что вы любите его так сильно, что боитесь смотреть туда, где ему больно.

Дом молчал.

Даже Гудрун не вмешалась.

Эйрик смотрел на меня, и в его лице впервые было не только раздражение. Там была усталость. Старая, глубокая, злая. Как рана, которую слишком долго держали под грязной повязкой.

— Осторожнее, Вара.

— Я уже устала быть осторожной с молчанием, от которого дети считают себя убийцами.

Он резко вдохнул.

На миг я подумала, что он всё-таки схватит меня. Вытащит к двери. Вернёт в пристройку. В воду. Куда угодно, лишь бы я перестала говорить.

Но он только повернулся и ушёл.

Без приказа.

Без наказания.

Это было почти хуже.

Потому что теперь я не знала, что он сделает потом.

Весь остаток дня дом жил тише обычного. Гудрун не ругала меня, но и не подходила. Тора появилась у кладовой только один раз, забрала травы и сказала:

— Ты слишком быстро дошла до мёртвых.

— Или слишком поздно.

Она посмотрела на меня.

— У мёртвых времени много. У живых меньше.

И ушла.

Хальвдана ко мне не пускали.

Я проверяла Сигурда, Сольвейг, воду, ткань, очаг. Делала всё, что должна. Руки работали. Голова тоже. А внутри всё время звучало одно слово:

Горькое.

К ночи в лечебной кладовой стало почти тихо. За дверью дремал стражник. В доме погасили часть огней. Хальвдан не кашлял уже долго, и это было единственное, что держало меня от желания ломиться к нему.

Я сидела у полки и пыталась разобрать травы, когда дверь открылась.

Без стука.

Эйрик.

Я поднялась.

— Если вы пришли снова сказать, что это не моё дело…

— Я пришёл говорить о Рагнхильд.

Все слова застряли.

Эйрик вошёл и закрыл дверь.

В маленькой кладовой сразу стало тесно. Свет от углей лег на его лицо снизу, делая шрам на скуле темнее.

Он долго молчал.

Я не торопила.

Впервые — не торопила.

— Она умирала три дня, — сказал он наконец.

Голос был ровный. Слишком ровный.

— После родов?

— После Хальвдана. Сначала все сказали: кровь. Слабость. Женская доля. Тора была рядом. Хравн молился. Гудрун носила воду. Я… — он замолчал. — Я стоял у двери.

Я представила его моложе. Не таким каменным. Не успевшим стать тем, кто приказывает и не объясняет. Стоит у двери, пока внутри умирает жена, и ничего не может сделать.

— Вы не вошли?

— Мужчины не входят туда.

— Когда жена умирает, входят.

Он посмотрел на меня, но без злости.

— Теперь я знаю.

Тихо.

Почти неслышно.

— Она бредила. Звала Хальвдана, хотя его уже унесли. Потом просила воды. Потом говорила, что во рту горечь.

У меня похолодели пальцы.

— Горечь?

Он кивнул.

— Я думал, это от трав.

— А теперь?

Эйрик посмотрел на огонь.

— Теперь я не знаю.

В кладовой пахло дымом, льном и сухими травами. Но мне снова чудился тот запах — горький, приторный, спрятанный в шве мешочка Лив.

— Лив пыталась сказать вам? — спросила я.

Он долго молчал.

Потом ответил:

— Перед смертью Рагнхильд назвала её имя.

Я не сразу поняла.

— Лив?

— Да.

Сердце ударило сильнее.

— Почему?

— Не знаю. Я думал, она просит привести девку. Потом думал, она обвиняет её. Потом… — он сжал челюсть. — Потом мне было удобнее не думать.

Это признание стоило ему больше, чем любые угрозы.

Я видела.

— А Лив потом говорила о Рагнхильд, — сказала я.

— Говорила.

— И ей не поверили.

Эйрик поднял глаза.

— Я не поверил.

Мы стояли напротив друг друга в тесной лечебной кладовой — ярл и женщина в теле девушки, которую он почти отправил в воду.

И между нами впервые была не только опасность.

Была мёртвая жена.

Мальчик с чужой виной.

И имя Лив, которое стало звучать уже не как обвинение, а как недосказанная правда.

— Хальвдан не должен думать, что виноват, — сказала я.

— Я знаю.

— Тогда скажите ему.

Он посмотрел на меня так, будто я попросила его выйти голым на тинг.

— Я не умею говорить с ним о ней.

— Учитесь.