Страница 35 из 136
Глава 14. Имя мёртвой жены
После родов Йорунн дом будто стал другим.
Не добрым. До доброты Волчьему дому было дальше, чем мне до горячего душа и нормальной аптечки. Но люди начали смотреть иначе.
Женщины больше не отступали, когда я проходила мимо очага. Сольвейг даже подвинула миску, чтобы я могла сесть на край лавки, а не есть в своём углу. Правда, потом тут же сказала:
— Не думай, что это дружба. Просто ты стоишь на проходе.
— Конечно, — ответила я. — Очень практичная ненависть.
Она фыркнула и отвернулась, но миску не убрала.
Гудрун видела всё.
И, как всегда, ничего не сказала.
Зато Тора стала избегать меня так старательно, что это было почти признанием. Она не спорила при перевязках, не отталкивала меня от Хальвдана, не шипела каждый раз, когда я просила кипятить воду. Но стоило мне приблизиться к разговору о Рагнхильд, она закрывалась, как дверь на засов.
— Ты сказала, её можно было спасти, — напомнила я утром, когда мы меняли повязку Сигурду.
Тора туже затянула ткань. Сигурд зашипел.
— Осторожнее, — сказала я.
— Рука его, не твоя.
— Но потом лечить мне.
— Вот и лечи руку.
— Рагнхильд…
— Мёртвых не лечат.
Она сказала это сухо. Слишком сухо.
Сигурд, который до этого страдал молча и мужественно, резко перестал даже дышать. Значит, имя первой жены ярла не произносили просто так.
Я опустила голос:
— Но из-за мёртвых иногда умирают живые.
Тора подняла на меня глаза.
— Ты не знаешь, где ходишь, девочка.
— Так покажи.
— Чтобы ты побежала по дому с правдой, как с горящим углём? Нет.
Сигурд осторожно кашлянул:
— Мне можно уже уйти?
— Сиди, — одновременно сказали мы с Торой.
Он сел.
Я поняла: от Торы сегодня ничего не добьюсь.
После полудня попыталась зайти с другой стороны — через Гудрун.
Она пересчитывала мешки с зерном и сухую рыбу, сидя у хозяйственной стены. Ключи лежали у неё на коленях, как оружие.
— Рагнхильд какой была?
Гудрун не подняла головы.
— Мёртвой.
— Я спрашиваю, какой она была до этого.
— Живой.
— Вы с Торой учились отвечать вместе?
Гудрун наконец посмотрела на меня.
— Я училась доживать до зимы, девочка. Очень полезная наука.
— Лив говорила, что Рагнхильд умерла не от родов.
Связка ключей в её руке звякнула.
Тихо.
Но я услышала.
— Лив много говорила перед смертью, — сказала Гудрун. — Слишком поздно и не тем людям.
— А если она говорила правду?
— Правда без доказательств — это камень на шее.
Я вспомнила ледяную бухту. Холод воды у ног. Руки за спиной.
— Хорошее сравнение.
Гудрун помолчала.
Потом чуть тише сказала:
— Рагнхильд была не слабой. Запомни это.
— Я и не говорила, что слабой.
— Многие говорят. Так легче. Женщина умерла после родов — значит, была хрупкой. Кровь ушла — значит, судьба. Боги забрали — значит, никто не виноват.
Она подняла мешок, проверила завязку и поставила рядом.
— А она была сильной. Слишком гордой, может. Слишком одинокой в этом доме. Но не слабой.
— Эйрик любил её?
Гудрун бросила на меня тяжёлый взгляд.
— Ты слишком привыкла лезть пальцами в раны.
— Я лекарка.
— Нет. Иногда ты просто глупая женщина, которой кажется, что если боль назвать, она сразу станет меньше.
Я замолчала.
Потому что она была права.
Не полностью. Но достаточно, чтобы ударить.
— Хальвдан спрашивает о матери? — сказала я после паузы.
Гудрун отвела глаза.
И вот это было хуже ответа.
— Не спрашивает, — сказала она.
— Значит, думает.
— Все дети думают.
— Не все думают, что убили свою мать.
Гудрун резко повернулась ко мне.
— Кто сказал?
Я не успела ответить.
За спиной что-то тихо скрипнуло.
Я обернулась.
Хальвдан стоял у края прохода.
Без плаща. В одной тёплой рубахе, слишком большой для его худых плеч. Волосы спутаны после сна. Лицо бледное. Глаза — огромные, серые, слишком взрослые.
Он смотрел не на Гудрун.
На меня.
— Мать умерла из-за меня?
Гудрун поднялась так резко, что ключи упали на лавку.
— Хальвдан.
— Я спросил у Вары.
Голос у него был тихий. Хриплый после болезни. Но упрямый.
Вокруг сразу стало тише. Женщины у очага замедлили руки. Аста, проходившая с ведром, застыла у стены. Даже Сольвейг перестала шевелить веретено.
Вот так в этом доме работала тайна: о ней молчали годами, а потом она всё равно вставала среди прохода босым ребёнком.
Я медленно присела, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Иди сюда.
Гудрун тихо сказала:
— Не надо.
Я посмотрела на неё.
— Уже надо.
Хальвдан подошёл. Не сразу. Будто каждый шаг был нарушением приказа, которого никто не произнёс вслух.
Я не стала его трогать.
— Кто тебе сказал?
Он пожал плечом.
— Никто.
— Значит, сам решил?
— Все знают. Она умерла, когда я родился.
— Это не значит, что из-за тебя.
— Но если бы меня не было, она бы жила.
Как просто дети строят себе тюрьмы.
Взрослые приносят камни. Молчат. Отворачиваются. Называют это защитой. А ребёнок сам выкладывает стены из того, что не понял.
— Слушай меня внимательно, — сказала я. — Рождение ребёнка не убивает мать.
Он нахмурился.
— Но она умерла.
— Да. И это страшно. И несправедливо. Но ты не держал в руках нож. Не давал ей отвар. Не решал, кто будет рядом. Ты просто родился.
Его губы дрогнули.
— Отец не говорит о ней.
— Потому что ему больно.
— Он сердится?
— Думаю, да.
Хальвдан опустил голову.
Я добавила:
— Но не на тебя.
Он молчал.
— Хальвдан.
Он не поднял глаз.
— Иногда взрослые молчат так долго, что детям приходится придумывать правду самим. И дети часто придумывают самую жестокую.
— Я не плакал, когда Тора сказала, что мужчины терпят, — прошептал он.
У меня сжалось горло.
— А надо было.
Он резко посмотрел на меня.
— Что?
— Надо было плакать. Когда больно — можно плакать. Когда страшно — тоже.
— Отец сказал, мужчина терпит.
— А лекарка сказала, что мужчина пьёт воду, когда у него жар, и плачет, если у него умерла мать.
В доме никто не двигался.
Гудрун отвернулась.
Аста смотрела в пол.