Лекарка для Викинга

— А Лив? — спросила я. — Она тоже ослабляла богов?

— Лив была доказательством, которое слишком громко дышало.

Мне стало холодно.

Сигрун тихо выдохнула:

— Ты убил её?

Хравн посмотрел на неё.

— Нет. Люди сами привели её к воде. Я только дал им слова.

От этого стало хуже.

Иногда нож хотя бы честен.

Слова могут убивать так, что рука остаётся чистой.

— Хальвдан? — спросила я. — Его болезнь тоже была словами?

Хравн молчал.

— Горький корень? Чужая чаша? Чтобы мальчик ослаб? Чтобы Асгейр стал ближе к власти?

Он усмехнулся.

— Асгейр думал, что я служу его желанию. Молодые мужчины всегда думают, что старые страхи можно держать на поводке.

— А вы думали, что держите Асгейра.

— Я держал дом.

— Нет, — сказала Гудрун. — Ты держал горло дома и называл это заботой.

Хравн впервые посмотрел на неё по-настоящему.

— Ты, ключница, должна понимать. Иногда один рот надо закрыть, чтобы остальные пережили зиму.

— Я считаю зерно, не жизни.

— Ложь. Ты всю жизнь выбираешь, кому дать больше, кому меньше. Ты просто не называешь это жертвой.

Гудрун побледнела.

Хороший удар.

Подлый.

Но хороший.

Я встала между ними.

— Не слушайте.

— Почему? — тихо спросила Гудрун. — Он знает, куда бить.

— Потому что бьёт тем, что у вас болит. Это не значит, что он прав.

Хравн поднял факел выше.

— Посмотри на себя, Вара. Ты учишь их словам, которые сама не можешь выдержать. Ты спасла Асгейра — и теперь его люди режут твоих. Ты спасла врага — и дала ему ещё один вдох для лжи. Ты лечишь всех, потому что боишься выбрать. Это не милость. Это слабость.

Я хотела ответить сразу.

Не смогла.

Потому что внутри что-то дрогнуло.

Да.

Я боялась выбирать.

Боялась стать той, кто решает, кому можно жить. Боялась снова увидеть лицо ребёнка, которого не смогла спасти. Боялась, что однажды моя злость станет сильнее рук.

Хравн увидел.

Улыбнулся.

— Вот она. Правда.

— Нет, — сказала Сигрун.

Она вышла вперёд.

— Правда в том, что она спасла даже тех, кто не стоил её крови. А ты убивал тех, кто мешал твоему голосу.

Хравн резко повернулся к ней.

И в этот момент из-за камней вышел мужчина.

Не Орм.

Один из людей Хравна. С ножом.

Я заметила поздно.

Сигрун — нет.

Гудрун вскрикнула.

Мужчина бросился на Сигрун сбоку. Я рванулась, но тело не успело. Всё было слишком медленно и слишком быстро одновременно.

Сигрун развернулась, приняла удар на предплечье, нож скользнул по коже. Она ударила нападавшего коленом, потом рукоятью своего ножа в лицо. Тот пошатнулся.

Гудрун ударила его железным ключом по виску.

Звук был глухой.

Мужчина рухнул в снег.

Я уставилась на Гудрун.

Она посмотрела на ключ в руке.

— Всегда говорила, что железо полезно.

Я бы рассмеялась.

Если бы Хравн не побежал к кургану.

Он не уходил от нас.

Он рванул к самому старому камню, где огонь уже почти добрался до сухой полости под корнями. Там, под камнем, чернела щель. Я видела её раньше? Нет. Или Лив видела. Не знаю.

— Он что-то там прячет! — крикнула Сигрун.

Я побежала.

Вернее, попыталась.

Мир качнулся. Ноги не слушались. Горло горело. Но я всё равно двигалась.

Хравн опустил факел к щели.

— Если путь нельзя закрыть кровью, его закроет огонь!

Путь.

Слово ударило сильнее, чем дым.

Путь куда?

Домой?

К Лив?

К тому месту, откуда меня выдернуло?

Я бросилась к нему всем телом.

Не красиво.

Не героически.

Просто врезалась в бок старого жреца, и мы оба рухнули в снег у камня. Факел выпал, прокатился к корням. Огонь лизнул сухой мох.

Гудрун подбежала и накрыла факел мокрым плащом.

Дым ударил вверх.

Хравн схватил меня за горло.

Для старика он был сильным.

Или я была уже почти пустая.

— Ты не должна была прийти, — прошипел он. — Ни в этот дом. Ни в это тело. Ни к нему.

— К кому? — прохрипела я.

Он сжал сильнее.

Перед глазами поплыли красные пятна.

— К волку.

Эйрик.

Я ударила его по руке, но сил было мало. Слишком мало.

Потом Хравн вдруг дёрнулся.

Сзади к нему вцепилась Сигрун. Нож у его горла.

— Отпусти.

Он не отпустил.

Сигрун резанула.

Не глубоко.

Достаточно.

Кровь выступила на шее Хравна тонкой линией.

Он разжал пальцы.

Я отвалилась в снег, кашляя так, что казалось — лёгкие сейчас останутся на земле.

Гудрун опустилась рядом.

— Жива?

— Уже надоело отвечать на этот вопрос.

— Значит, да.

Хравна связали его же поясом.

Очень грубо.

Сигрун делала узлы. Молча. У неё на рукаве темнела кровь.

— Рука, — сказала я.

— Потом.

— Ненавижу это слово.

— А я начинаю понимать, почему ты всех бесишь.

Хравн на снегу вдруг рассмеялся.

Не громко.

Сухо.

— Вы думаете, победили? Рагнар уже у берега. Асгейр открыл ему путь. Хакон считает зерно. Эйрик считает мёртвых. А ты, Вара, считаешь вдохи. Никто из вас не видит, что дом уже стал новым. Старый умер.

— Тогда зачем вы всё ещё пытаетесь его сжечь? — спросила я.

Он замолчал.

И это было лучше ответа.

Гудрун подошла к старому камню.

Мох вокруг был обуглен. Сухие корни дымились. Под ними открылась щель — не глубокая, но ровная. Человек делал. Не природа.

Сигрун посветила факелом, который чудом не погас полностью.

Внутри лежала маленькая костяная пластина.

Почерневшая по краям.

С вырезанной руной.

И красной нитью, обмотанной вокруг.

У меня остановилось дыхание.

— Не трогай, — сказала Гудрун.

— Я знаю.

Но рука уже тянулась.

Не моя.

Тела.

Памяти Лив.

Я взяла пластину через край своей сухой ткани.

И мир провалился.

Не полностью.

Не как сон.

Как удар.

Снег.

Лив на коленях у кургана.

Рагнхильд шепчет: “Если она придёт — не бойся её”.

Лив плачет: “Кто?”

Голос старой женщины, не Рагнхильд, не Торы, другой, глубокий, будто из земли:

“Та, что будет помнить чужую смерть и всё равно лечить”.

Потом вода.

Лёд.

Чьи-то руки, которые не дают всплыть.

Голос Хравна:

“Боги приняли”.

И вдруг — свет.

Далёкий.

Тёплый.