Страница 19 из 110
— Нет, именно об этом.
Степан подался вперёд.
— Да хватит уже языком мести. Мы ж по-хорошему. Пусть твой зверёныш валит обратно в лес, пока ему ноги целы.
Внутри дома воздух будто посерел.
Яр вышел из тени и встал за плечом Зори.
— Повтори, — сказал он тихо.
Павел тут же выдохнул:
— Всё, пошло...
Глеб процедил:
— Степан, заткнись.
Но тот уже разошёлся.
— А что? — сказал он, глядя на Яра снизу вверх с пьяной наглостью. — Думаешь, если ведьма тебя на верёвке водит, ты теперь тут хозяин?
Яр сделал шаг на крыльцо.
Зоря, не глядя, вытянула руку поперёк его груди.
— Стоять.
Он даже не сразу понял, что остановился.
— Убери руку, — тихо сказал он.
— Нет.
— Он напрашивается.
— И добьётся, если будешь таким дураком.
Мирон дёрнулся.
— Да послушай же ты наконец! Люди про тебя говорят! Про тебя и про него! Тебе что, нравится, что по всей деревне...
— Люди всегда говорят, — оборвала Зоря. — Когда я ночью к роженице бегу — говорят. Когда старика на ноги ставлю — говорят. Когда мимо иду — тоже говорят. Ты сейчас не за мою честь пришёл. Ты пришёл за свою обиду.
Он побледнел.
— Это неправда.
— Правда. И не смей делать вид, будто всё это ради меня.
Степан фыркнул и полез за пазуху.
Движение было коротким, смазанным. Но Яр увидел.
— Нож, — выдохнул Глеб.
— Степан, не смей! — крикнул Павел.
Но тот уже выдернул клинок — короткий, широкий, из тех, что носят не для работы, а на случай, если разговор "не задастся".
Зоря почувствовала, как Яр под её рукой будто камнем стал.
— Не надо, — успела сказать она.
Потом всё рухнуло.
Степан рванулся вперёд первым — неуклюже, больше с ярости, чем с умением. Яр отбил его руку в сторону так, что нож звякнул о косяк. Мирон шарахнулся, Павел выругался, Глеб попытался вцепиться в Степана сзади, но на тесном крыльце все только мешали друг другу. Кто-то поскользнулся на ступеньке, кто-то врезался плечом в дверь.
Зоря отступила в избу, чтобы не попасть под чужие локти.
И в этот миг Мирон схватил её.
Не за руку — грубее, обеими руками, за плечи, как будто решил, что если вытащит её из этого хаоса, всё каким-то чудом станет иначе.
— Пойдём! — рявкнул он ей в лицо. — Ты не понимаешь, что творишь!
— Убери руки.
— Да очнись ты! Он же дикарь! Он тебя погубит!
— Мирон, отпусти меня.
Но он уже не слышал. Или не хотел слышать. Тащил её вглубь избы, запинаясь о лавку, бормоча злое, бессвязное — про людей, про стыд, про то, что "он ведь хотел как лучше". От него пахло кислой медовухой, потом и обидой.
Зоря рванулась раз, другой.
— Пусти, сказала.
Он только сильнее вцепился.
И тогда из-за печи поднялась тьма.
Сначала это был просто чёрный провал в полумраке.
Потом две жёлтые точки открылись в нём, как угли под золой.
А потом из тени шагнул пёс.
Огромный. Чёрный, словно вылизанный ночным дымом. Шерсть на загривке стояла дыбом, бока ходили медленно, тяжело. Глаза горели мутным жёлтым светом, не звериным — старым, сторожевым, нечеловеческим. Он не лаял. Только смотрел.
Мирон замер.
— Что за...
Пёс зарычал.
Звук пошёл по полу, по стенам, по костям.
Зоря перестала вырываться. Только сказала, очень тихо:
— Последний раз. Отпусти.
Мирон дёрнул головой, будто не веря тому, что видит.
— Зоря...
Пёс рванулся.
Мирон взвыл, выпустил её и метнулся к двери, хватаясь сзади, ругаясь так грязно и жалобно, что в другом случае Зоря, может, и ужаснулась бы. Но сейчас у неё только стучало в висках.
— Черныш, назад, — хрипло сказала она.
Пёс отступил на шаг. Не больше.
У двери продолжалась свалка.
Степан, уже без ножа, яростно лез на Яра с кулаками и получал обратно так, что только воздух из него вылетал. Павел пытался оттащить его, но сам влетел плечом в перила и едва не кубарем скатился с крыльца. Глеб, единственный, кто ещё не совсем потерял голову, орал на всех сразу:
— Хватит! Хватит, идиоты! Назад! Да назад же!
Яр молчал.
Вот это было страшнее всего.
Он бился молча, коротко, страшно деловито, как человек, который давно отучился драться ради шума. Один удар — и Степан отшатнулся, захлёбываясь руганью. Другой — и Павел сел в пыль, ошалелый, прижимая ладонь к рту. Глеб сунулся между ними, получил плечом в грудь и выругался уже с настоящей злостью:
— Мирон! Уводи нас отсюда, пока нас тут не положили к чёртовой матери!
Мирон, ковыляя и держась за укушенное место, вылетел из избы на крыльцо.
— Там собака! — почти выкрикнул он. — У неё в доме... там... да уберите вы его от меня!
Никто, конечно, никого не убрал.
Зоря вышла следом и встала в дверях. За её спиной, в полосе света, стоял чёрный пёс. Жёлтые глаза горели ровно, не мигая.
Кузьма осторожно высунулся из-за косяка и пискнул:
— Ой и дураки...
Степан увидел пса — и осёкся. В лице его что-то дрогнуло. До него наконец дошло, что пришёл он не пугать ведьму, а сам влез туда, где ему быть не следовало.
Яр медленно выпрямился посреди двора.
На губе у него была кровь — не поймёшь, своя или чужая. Рубаха на плече порвана. Глаза тёмные, почти чёрные в этой ночи.
Он посмотрел на Степана.
— Нож подними, — сказал тихо.
Тот не шевельнулся.
Нож лежал в пыли у ступеней.
— Подними, — повторил Яр.
— Да пошёл ты... — пробормотал Степан, но уже без прежнего жара.
— Не смей, — сказала Зоря.
Она смотрела не на Степана. На Яра.
Он услышал.
Медленно повернул к ней голову.
И что-то в нём всё-таки осело, отступило на шаг назад — не злость, нет, просто та граница, за которой уже трудно вернуться.
Зоря спустилась с крыльца.
Ноги у неё дрожали, но голос был ровный.
— Все вон. Сейчас.
Глеб тут же подхватил Павла.
— Пошли.
Мирон стоял, белый как полотно, с грязью на колене, с перекошенным лицом и совершенно потерянным взглядом. Он смотрел то на Зорю, то на пса, то на Яра и, кажется, впервые в жизни не знал, куда девать свою обиду.
— Зоря, я...
— Вон, — повторила она.
И он замолчал.
Степан хотел было наклониться за ножом, но Яр шевельнулся — только чуть-чуть — и тот передумал. Глеб ругнулся сквозь зубы, сгреб его за локоть и буквально стащил с места.
Калитка хлопнула так, что вздрогнули листья смородины.
Они ушли.
Сначала шаги были быстрые, ломаные, потом стихли.