Страница 18 из 110
Глава 8
К вечеру дом притих так, как притихает перед бурей — не мирно, а настороженно.
Солнце уже село за лес, и на дворе быстро густели сумерки. В окне ещё держался тусклый сероватый свет, но в избе пришлось зажечь лучину. Она потрескивала у печи, бросала рваные тени на стены, на стол, на травы под потолком. Пахло дымом, горячим железом заслонки, сушёной полынью и чем-то горьким, почти лекарским — Зоря крошила в ступке коренья для завтрашних отваров.
Яр сидел у порога на низкой лавке и правил ременной пояс ножом. Лезвие тихо скребло по коже, и этот звук раздражал его самого, потому что совпадал с тем, что скребло внутри.
Зоря несколько раз посмотрела на него украдкой, потом не выдержала:
— Да скажи уже.
Он не поднял головы.
— Что?
— Что тебя грызёт.
— Ничего.
— Врёшь.
Нож в его руке замер.
— Ты всегда всё видишь, да?
— Когда человек сидит с таким лицом, будто вот-вот стену укусит, — да, вижу.
Он усмехнулся краем рта, но как-то зло.
— Удобно тебе.
— Нет, — спокойно сказала Зоря. — Мне от этого чаще лишняя головная боль.
Яр положил нож на колено и наконец посмотрел на неё.
— У тебя сегодня по деревне лица были.
— Какие ещё лица?
— Такие. — Он повёл плечом. — Смотрят, молчат, а внутри уже всё решили.
Зоря растёрла между пальцами сухой лист, понюхала, отложила.
— Они всегда так смотрят.
— Сегодня — хуже.
— Сегодня им было интересно.
— Нет. — Он коротко качнул головой. — Сегодня они ждали.
Теперь уже она подняла на него глаза.
— Чего?
— Что дальше будет.
Зоря молчала пару ударов сердца. Потом отвернулась к ступке.
— Пусть ждут.
— Тебе всё равно?
— Мне? — Она сухо усмехнулась. — Я тут живу. Мне давно не всё равно. Просто я привыкла не плясать под каждый чужой шёпот.
Яр помолчал, глядя в темнеющее окно.
— Мирон не отстанет.
Зоря резко, коротко стукнула пестиком по ступке.
— Знаю.
— И ты всё равно днём так с ним говоришь.
— А как надо было? — Она повернулась к нему. — Улыбнуться? Извиниться? Сказать: "Прости, Мирон, что я не та, какую тебе удобно любить"?
Яр прищурился.
— Я не это сказал.
— А что ты сказал?
— Что он не отстанет.
Она устало выдохнула.
— И что ты предлагаешь?
— Ничего. — Он поднялся. — Просто говорю, как есть.
— Нет, Яр. Когда ты таким голосом "просто говоришь, как есть", это обычно значит, что ты уже мысленно кому-то шею свернул.
Он медленно подошёл к столу.
— А если и так?
Зоря встретила его взгляд, не отступив.
— Тогда сначала скажи мне.
— Зачем?
— Затем, что это мой дом. Моя деревня. Мои люди, какими бы дурными они ни были. И если здесь будет кровь, я хочу знать — чья и за что.
Он долго смотрел на неё.
Потом тихо сказал:
— Ты всё ещё считаешь их своими?
— Да.
— Даже таких, как он?
— Даже таких.
Яр усмехнулся — уже без всякого веселья.
— Зря.
— Может быть.
Они замолчали.
Лучина трещала. За стеной шуршал ветер в смородине. Из-под печи не доносилось ни звука — Кузьма, видно, тоже чуял неладное и сидел тихо, как мышь перед совой.
Яр вдруг спросил:
— Если придут, ты откроешь?
Зоря ответила не сразу.
— Открою.
— Зря.
— Если не открою, начнут ломиться.
— А так войдут.
Она вскинула бровь.
— Ты это сейчас говоришь, будто сам стоять не собираешься.
Он шагнул ещё ближе. Теперь между ними был только край стола.
— Я стоять буду, — сказал Яр негромко. — Но если они придут ночью к твоему дому, разговаривать я с ними долго не стану.
Зоря вскинула голову.
— А я стану.
— И к чему это приведёт?
— Может, ни к чему. Может, хоть один из них вспомнит, что он человек.
— А если нет?
— Тогда ты меня не перебиваешь.
Он хмыкнул.
— Приказываешь?
— Предупреждаю.
— Ведьма.
— Зверь.
На миг у него дрогнул рот — почти улыбка, почти что-то тёплое. Но не успело родиться, как снаружи скрипнула калитка.
Оба обернулись одновременно.
Во дворе послышались голоса. Мужские. Глухие, подвыпившие, с той храбростью, которая всегда приходит кучей.
Яр выпрямился весь, как натянутая тетива.
Зоря опустила пестик на стол.
— Сколько? — тихо спросила она.
Он прислушался.
— Четверо.
— Узнал?
— Мирон. Степан. Ещё двое.
Кузьма шепнул из-под печи:
— Ой, беда...
Кулак глухо ударил в дверь.
— Зоря! — крикнул Мирон. — Открой!
Яр уже стоял у двери.
— Не надо.
— Надо, — сказала Зоря.
— Я сам.
— Нет.
Он резко повернулся к ней.
— Ты правда думаешь, что они пришли "поговорить"?
Она подошла ближе, быстро, сердито.
— А ты правда думаешь, что если я спрячусь за твоей спиной, они уйдут умнее, чем пришли?
Снаружи загоготал Степан.
— Эй! Спите там, что ли?
Яр не сводил с неё глаз.
— Зоря.
— Не спорь.
— Потом не жалей.
— Потом посмотрим.
Она отодвинула его плечом — не сильно, но так уверенно, что он отступил на полшага просто от неожиданности. Сняла засов и распахнула дверь.
На крыльце стояли четверо.
Мирон — впереди, бледный и злой, с тем особым выражением лица, когда человек сам уже понимает, что сделал глупость, но остановиться не может, потому что тогда придётся признать это вслух. Степан рядом — ухмылка кривая, глаза блестят нехорошо. Павел и Глеб держались позади, и оба уже выглядели так, будто рады были бы оказаться где угодно, только не здесь.
Зоря осталась в проёме.
— Ну?
Мирон сглотнул.
— Надо поговорить.
— Говори.
— Не на пороге.
— Именно на пороге.
Степан осклабился.
— Гляди, какая гордая.
— А ты, гляжу, опять не там открыл рот, — отрезала Зоря.
Улыбка у него дёрнулась.
Мирон шагнул ближе.
— Зоря, я не хочу ссориться.
— Поздно.
— Ты даже не даёшь сказать.
— Так говори.
Он запнулся, потому что всё, что он придумал днём, сейчас вдруг показалось глупым. И всё же выдавил:
— Отпусти его.
Зоря даже не сразу поняла.
— Кого?
— Его. — Мирон кивнул в темноту за её спиной, где стоял Яр. — Пусть убирается из твоего дома.
— С чего бы?
— С того, что он здесь чужой.
— А ты, значит, свой?
Мирон покраснел.
— Я не об этом.